Александр Белов 
Тень победы

Бригада – 15

«Тень победы»: Олма-Пресс Экслибрис; 2005
ISBN 5-94847-572-7
Аннотация

Бандитами не рождаются. Об этом основанная на реальных фактах книга о дальнейшей судьбе Александра Белова и событиях, произошедших после выстрела на эстакаде.
2004 года.
Мафия бессмертна. Она была всегда, во все времена с тех пор, как появилась частная собственность. Она подобна тайге, где ежегодно гибнут тысячи деревьев, но на их место встают тысячи новых. Почему так происходит, не знает никто. Просто одних засасывает криминальный водоворот, а других нет. И нужно обладать железной волей, чтобы, попав в крутящуюся воронку, заставить себя нырнуть поглубже и выплыть у спасительного берега, как это сделал Александр Белов. Но судьба снова испытывает его и ставит перед выбором: убивать или не убивать.
Американский мафиозо задался целью любым способом уничтожить Белова. Можно ли в такой ситуации не противиться злу насилием?

Александр Белов
Бригада. Книга 15. Тень победы

Пролог

Белов задремал. Ему показалось, что он всего лишь на секунду сомкнул веки, а когда снова открыл глаза, то увидел перед собой темный силуэт Фила, подсвеченный сзади чем-то вроде мигающего голубого прожектора или вспышек электросварки.
— Привет, Саш, — сказал Фил. — Тебе опять не сидится на месте?
Белов напряг зрение: Фил был одет в водостойкий камуфляж; на ногах — резиновые сапоги. Он улыбался. Белову стало не по себе: он знал, как это бывает во сне, что Фил видит его насквозь. По сути, и ответа не требовалось: его покойный друг знал все ответы заранее.
— Ты сам знаешь, что я должен ему помочь, — развел руками Белов.
— Конечно, должен, Саша. А если не ты, то кто?
Фил наклонился и что-то поднял с темной земли:
это было охотничье ружье. Он поманил к себе Белова, повернулся и пошел вперед. Стоило им сделать пару шагов, и все вокруг изменилось. Свет перестал мигать, потом почти погас, дорога под ногами превратилась в узкую извилистую тропинку; со всех сторон нависли густые лапы елей. Они так и норовили хлестнуть Сашу по лицу, он едва успевал уклоняться. Воздух стал плотным, как вода, чтобы нагнать друга, приходилось изо всех сил раздвигать его. руками и помогать себе коленями.
— Фил! — позвал Белов, но тот, не отвечая, шел вперед. — Фил, постой, я не успеваю! — закричал он отчаянно и прибавил шагу
Внезапно ветви расступились, и перед ними открылась маленькая лесная поляна. Здесь царил полумрак, серебристо-голубой свет с трудом пробивал себе путь сквозь кроны высоких деревьев. Пользуясь
тем, что они наконец-то вышли на открытое пространство, Белов бросился вперед, чтобы догнать друга. Посреди поляны он увидел камень-мегалит высотой в человеческий рост; от него исходило слабое сияние. Выбитые на камне символы-пиктограммы показались Белову смутно знакомыми.
«Друиды! — почему-то мелькнуло в голове. — Что за бред? Откуда им здесь взяться?»
Саша уже собирался сделать шаг вправо, чтобы получше изучить надписи, но в этот момент Фил резко повернулся, и Белов с ужасом увидел, что это уже не Фил, а громадный медведь, вставший на задние лапы. У него были чудовищные черные когти, блестящие, словно вырезанные из эбенового дерева. Белые клыки влажно поблескивали, из пасти обильно текла слюна. Но больше всего Сашу поразили язык и пасть — алые, будто обагренные кровью.
Белов попятился. У него не было при себе никакого оружия. Убегать от медведя нет смысла, не стоит даже пытаться. Ситуация была безвыходной. Он медленно, шаг за шагом, отступал назад и вдруг зацепился пяткой за толстый сук, торчавший из земли. Пошатнулся и чуть не упал. Внутри у него все похолодело. Стоит оказаться на спине, и хищник одним ударом когтистой лапы вспорет ему живот.
«Нет! Уж лучше умереть стоя!» — решил Белов.
Он широко расставил ноги и напрягся, готовясь, как боец сумо, встретить и оттолкнуть зверя обеими руками. Медведь подходил все ближе, Саша уже ощутил его зловонное дыхание, но не двинулся с места и смотрел зверю прямо в глаза — маленькие, красные, сверкавшие в черной густой шерсти как угольки. Медведь выбросил вперед короткую мощную лапу, но стоило ему коснуться Белова когтями, как тут же стал рассыпаться, начиная с косматой головы, словно был из песка. Через мгновение он исчез, испарился, не оставив даже следа,
Саша вздохнул с облегчением. Руки и ноги у него дрожали, сердце бешено стучало в грудную клетку. В этот момент он кое-что понял. Ему внезапно открылось значение камня на поляне. Белов, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, шагнул к валуну. Теперь он ясно видел высеченный на нем узор. Саша протянул к нему руку; сияние, исходящее от камня, призывно дрогнуло. Камень словно подталкивал, уговаривал его: «Давай, сделай это!»
И тут Фил, за это Белов мог поручиться, он бы не спутал его голос «и с каким другим, произнес:
— Кто владеет собой, имеет власть над будущим. До Белова не сразу дошел смысл этой фразы. Он все еще тянулся к камню, как вдруг раздался тяжелый, давящий на уши, гул, все задрожало, поплыло… И он проснулся с острым ощущением того, что сон не был случайностью.

Часть первая
УДАР В СПИНУ

I

На это надо было решиться. Белов уже не помнил, когда такое простое и очевидное решение требовало от него стольких сил. Странное чувство, чем-то отдаленно похожее на зависть, шевельнулось в груди. Он был вынужден признаться себе в том, немного завидует. Самым обычным, простым людям, которые, приходя с работы, могут себе позволить расслабиться и ни о чем не думать. Тем самым простым русским мужикам, которых ждет тарелка горячего борща и ласковая жена, вытирающая руки о передник.
Он знал, что это так. За примером далеко ходить не надо. Дела на комбинате шли в гору. Нервозность, терзавшая всех — начиная от водителя погрузчика и заканчивая менеджерами высшего звена — постепенно куда-то исчезла. Рентабельность производства только за последний год выросла на четыре с половиной процента. Рабочие получали зарплату — весьма высокую даже по столичным меркам — в срок и без задержек.
Белов сразу определил, какая сумма из дохода пойдет на социальные нужды. «Незачем изобретать велосипед, — рассуждал он. — Все это уже было. Почему у Путилова или Саввы Морозова была такая высокая производительность труда? Потому что они в первую очередь думали не о высоких прибылях, а о тех людях, которые эту прибыль обеспечивают. Вот и все. Это проще, чем дважды два — четыре».
Самое главное — люди. Эту простую истину Белов усвоил уже давно. Наверное, он всегда это знал, но вот так четко сформулировать смог только сейчас, когда на его директорские плечи легла ответственность за судьбы многотысячного коллектива. Он помог странноприимному дому Нила Сорского, выделил деньги на реконструкцию заводского детского сада, открыл для рабочих два современных спортзала и бассейн.
Белова раздражало, когда о русских говорили как о самой пьющей нации. Люди пьют от безделья и безысходности. Не все могут увидеть перед собой четкие цели — такие, к которым стоило бы стремиться. Сам-то он эту цель видел; значит, и другим мог показать. В. ближайших планах было открытие многопрофильной спортивной школы, чтобы привлечь туда ребятишек из проблемных семей, а то и вовсе сирот-беспризорников, что во множестве скитаются по городам и весям России.
Федор Лукин загорелся этой идеей и теперь целыми днями бродил по Красносибирску, отлавливая чумазых бомжат.
— Ты вот кошелек у тетки украл, — ласково гудел он, наставляя на путь истинный очередного хулигана, грозу окрестностей, — а братья-то Кличко, поди, кошельки не воруют. Им. это без надобности. Хочешь быть таким, как они? Приходи в Дом Сорского, поговорим. А потом я тебя в школу определю. В спортивную!
Белов и сам не забывал о спорте. «В здоровом теле — здоровый дух», — гласит латинская пословица. Саша соглашался с ней. только наполовину. «Если дух — здоровый, то он обязательно заставит тело соответствовать». Поэтому он два-три раза в неделю изнурял себя долгими занятиями на тренажерах и всегда по пятницам проплывал в бассейне пару километров.
Иногда, увлекшись, он мог погонять в футбол с рабочими. На время игры он превращался просто в Сашу и ничуть не удивлялся, когда слышал: «Санек, пас! Вперед играй! Ну, куда ты лепишь, мазила?!»
Такое тесное общение позволяло ему всегда быть в курсе заводских дел; видеть жизнь комбината изнутри. И ведь, что самое интересное: никто из его товарищей по команде или соперников не пытался придти запросто к нему в кабинет и попросить что-нибудь для себя. Похлопать, так сказать, по плечу: «Саш, помоги!» И Белов считал это очень важным. Хорошим признаком — люди стали обретать чувство собственного достоинства; гордость за свою работу и общее дело. Значит, все шло как надо.
Белов сидел за стоком в своем директорском кабинете и пытался расправиться с одной проблемой. Только эту проблему ему все никак не удавалось решить. Оттого-то и закралось в душу это гадкое, скользкое чувство, напоминающее зависть. Он не мог отпустить в отпуск одного-единственного человека; того самого, который, быть может, заслужил это больше всех. И поделать ничего с этим человеком он не мог, настолько тот был честолюбив и упрям. Ну, как ему можно что-либо приказать? Да никак. Пошлет ведь. Скажет: «Отстань, работы полно. Забот полон рот, а ты о каком-то отпуске».
Конечно, можно было действовать административными мерами. Написать приказ и завизировать его. Поставить круглую печать и сверху написать: принять к исполнению немедленно. Или — быть по сему, как писали российские самодержцы. Только это смотрелось бы по меньшей мере смешно. Наверняка Любочка, его секретарша, тихонько бы прыскала в ладошку, печатая такой приказ. Потому что написать пришлось бы примерно следующее: «Я, директор Красносибирского алюминиевого комбината, отправляю в очередной отпуск… директора комбината, Александра Белова». И размашистая подпись: все тот же Александр Белов…
Ситуация наметилась тупиковая, и Саша не знал, как из нее выбраться. Он понимал, что надо, что он созрел. Надо остановиться, оглянуться, на время прервать эту бесконечную гонку, позволить себе расслабиться, вспомнить о простых и доступных, радостях жизни. И в то же время он чувствовал, что без посторонней помощи ему не справиться. И помощь пришла. В виде обыкновенного телефонного звонка. Серии электрических импульсов, пробежавших через Атлантический океан и пол-Европы…
Белов снял трубку.
— Да, слушаю!
— Саша?
Этот голос был не просто узнаваемым. Его нельзя было забыть.
— Лайза? Ты! Как я… — у него чуть было не вырвалось «как я по тебё соскучился». Саша помолчал и добавил: — Как я давно тебя не слышал. Что у тебя нового?
— Ничего… У тебя так, подозреваю, новостей еще меньше?
— Ну почему же? Я! Мы… — Лайза на том конце провода, за много тысяч миль от Красносибирска, тяжело вздохнула: — Можешь не объяснять. Все твои новости связаны только с работой.
В общем-то крыть Белову было нечем. Оставалось только согласиться.
— Да, ты права. Знаешь, на прошлой неделе…
Лайза перебила его.
— Саша, не хочу тебя обижать… Мне, конечно, очень интересно узнать, какого цвета дым валит из труб Красносибирского алюминиевого завода, но, поверь, я позвонила не за этим. У нас ночь, три часа ночи…
Лайза замолчала, и Белов, опасаясь, что разговор сейчас оборвется, поспешил спросить:
— Ночь? Ты не спишь? Что ты видишь за окном?
В трубке послышался шорох, затем приглушенный звук шагов. «Наверное, она подходит к окну», — подумал Саша.
— Фонари… — ответила Лайза. — Уличные фонари. Знаешь, я им завидую. У них все просто. Они знают, зачем существуют. Чтобы светить. Разгонять мрак.
«Ты тоже…» — хотел было вставить Белов, но Лайза продолжала.
— Чуть выше — небо, фиолетово-черное. Бездна звезд… И они время от времени падают на землю. Такие сверкающие и чистые, что хочется их подобрать и унести с собой. Вот что я вижу, — сказала она печально. — Почему-то у меня такое чувство, словно мне постоянно чего-то не хватает. Понимаешь? Мне казалось, что я нашла; нашла что-то такое, что может наполнить мою жизнь смыслом. А теперь я это упускаю. Точнее… Мне кажется, что мы оба это упускаем…
— Лайза, все в наших руках! — с укором сказал Саша.
— Я тебя очень… очень… — она повторяла это слово на все лады, будто не решалась двинуться дальше, освободить речь и произнести.
— Лайза, я тебя тоже! — воскликнул Белов. — Я приеду! Слышишь?
— Слышу, — сказала Лайза: в ее голосе звучала грусть. — Я это слышала от тебя и раньше…
— Нет, милая, я точно приеду Скоро буду. Что ты скажешь о небольшом отпуске? Ну скажем, две недели? Мне очень хочется увидеть Большой Каньон Колорадо. И гейзеры в Иеллоустонском заповеднике. И Голливуд, и Диснейленд в Орландо, и еще много-много всего. Но только я хочу, чтобы ты была вместе со мной.
— Ты серьезно? — недоверчиво спросила Лайза.
— Абсолютно. Всегда!
— Ты… Приедешь?
— Как только утрясу с визой. Что скажешь?
— Скажу, что это было бы прекрасно.
— Ну вот и чудесно; Я позвоню тебе из Москвы, перед самым вылетом. Ты встретишь меня в Нью-Йорке?
— Где угодно, Саша. Хоть на краю земли.
Белов рассмеялся.
— А разве Нью-Йорк — это не край земли?
— Нет. Вот Красносибирск — это да. Самый край. Дальше только Камчатка.
— Лучик мой, все в мире относительно, — возразил Белов. — Это зависит, откуда смотреть.
— Я хочу, чтобы мы смотрели на все вместе.
— Так и будет! А пока — ложись спать. Очень жаль, что не имею возможности укрыть тебя одеялом и поцеловать перед сном, но поверь мне, очень скоро я это сделаю..
— Тогда мы не будем тратить время на сон, — сказала Лайза, и Белов мгновенно представил ее в этот момент: лукавая улыбка тронула пухлые губы, у наружных уголков глаз появились сеточки таких милых морщинок…
— Согласен. Спи, родная, — нежно сказал он.
— Сплю, — ответила Лайза и положила трубку.
Саша встрепенулся и рывком поднялся с удобного
вращающегося стула. Одна мысль преследовала его постоянно. Но раньше она была где-то позади, на задворках сознания, а теперь, когда Лайза произнесла это вслух… «Мне кажется, мы что-то упускаем…»
— Мне тоже так кажется, — тихо сказал Белов и позвал Любочку.
Люба почему-то не среагировала. Он вышел из кабинета в приемную. Миниатюрная секретарша стояла у окна и поливала цветы. Услышав голос шефа, она поставила лейку на подоконник и смешно вытянула тонкую и очень длинную шею. На языке жестов и поз это означало высшую степень готовности к исполнению обязанностей.
— Садись за компьютер, пиши приказ, — сказал Белов.
Любочка заняла свое место за клавиатурой и размяла пальцы рук, словно пианистка перёд концертом.
— Слушаю, Александр Николаевич, — сказала она, преданно глядя на Белова.
— Пиши. Настоящим приказываю…. Написала? Считать директора Красносибирского алюминиевого завода в отпуске сроком на две недели… На время его отсутствия обязанность директора возложить… — он додиктовал текст до конца. — Причина? Он очень соскучился и хочет немедленно видеть любимую женщину!
— Это писать обязательно? — совершенно серьезно спросила Любочка.
Белов пожал плечами.
— В общем-то нет. Главное, не забывать об этом.
— Хорошо. Я распечатаю и положу вам на стол, — сказала секретарша.
Ее хрупкие тонкие пальчики мелькали над клавиатурой, выбивая веселую дробь. Он вернулся в кабинет.
Едва дверь за Беловым закрылась, Любочка поджала губки:
— Чудит шеф! Так бы сразу и сказал, что на переговоры едет. Любимая женщина! — передразнила она его вполголоса. — Сам женат на своей работе, какая еще женщина, да еще и любимая? Откуда ей взяться?
Дверь кабинета снова приоткрылась, и Белов, наполовину из нее высунувшись, сказал:
— И кстати, Любочка! Закажи мне билет до Москвы. Я улетаю.
— Конечно, Александр Николаевич! Каким классом полетите?
— Любым! Лишь бы поскорее!
Белову улыбнулся своим мыслям и снова исчез за дверью. Секретарша достала из принтера распечатанный приказ (естественно, она использовала стандартную форму), поставила круглую печать и завизировала документ в списке входящих. Дело оставалось за подписью Белова, и она не сомневалась, что он ее поставит. С радостью.
— А может, и впрямь решил отдохнуть? — сказала Любочка вслух. — В конце концов сколько можно работать? Ведь он не железный! — Помолчала и добавила про себя: — И даже не алюминиевый.

II

Борт до Москвы улетал из Красносибирска поздно вечером. Белов приехал в аэропорт один: не хотелось, чтобы его кто-то провожал. Мужчина едет к любимой женщине — это дело интимное, глубоко личное. Багажа у него было немного — стильный вишневый (под цвет ботинок) саквояж из свиной кожи от «Гуччи», вот и все. В саквояже — смена чистого белья, несколько рубашек, носки, платки и дорожный несессер. Все остальное он рассчитывал купить на месте. Пройтись с любимой по магазинам — занятие для него скучноватое, но как ни крути приятное. Конечно, Лайза — дитя своей страны и эпохи, но у какой женщины не загораются глаза при слове шопинг? Разве что у статуи колхозницы, что стоит перед ВВЦ в Москве, да и то, наверное, она была бы рада новому серпу.
Белов прошел регистрацию и стал дожидаться посадки на самолет. Через полчаса автобус отвез пассажиров к лайнеру, Белов занял свое место и приготовился хорошенько выспаться. В Москву они должны были прилететь рано утром. Это хорошо — у него будет время наведаться в американское посольство, и,
если с визой не заладится, останется пара часов для маневра. Надавить на кое-какие рычаги, простому смертному недоступные.
«Простому смертному…». Он задумался и опять ощутил двойственность своего положения. Сила, власть, деньги… Всего этого он добился сам. Причем — дважды. После рокового выстрела в аэропорту он нашел в себе силы, упрямо сжав зубы, снова ползти наверх. На самый верх. И у него получилось. Наверное, потому, что он никогда не оставлял себе путей к отступлению. Действовал прямо и решительно, почти не задумываясь о последствиях. Он исповедовал Наполеоновский принцип: главное — ввязаться в бой, а там видно будет».
Сейчас у него появился повод посмотреть, что же из всего этого получилось. И не только повод, но и время, чтобы осмотреться и попытаться понять, что происходит. Не потому ли он с головой ушел в работу, что опасался остановиться и взглянуть на себя со стороны? Впереди у него было шесть часов полёта: время, более, чем достаточное для размышлений и трезвых оценок.
По салону прошла стюардесса, толкая перед собой тележку с напитками.
— Желаете что-нибудь: есть минералка, пепси, «Байкал»? — спросила она.
Но Белов от всего отказался. Сосед, грузный мужчина с черными кудрявыми волосами, зачесанными поперек головы, чтобы скрыть лысину, с надеждой посмотрел на него. Видимо, он жаждал общения.
— Может, водочки, у меня есть аварийный запас, — спросил он Белова, доставая из нагрудного кармана плоскую металлическую фляжку.
— Нет, спасибо, — ответил тот. — В случае жесткой посадки предпочитаю умереть трезвым.
Стюардесса улыбнулась ему — не как улыбаются пассажирам, а как улыбаются молодому красивому
мужчине, и пошла дальше. Саша отвернулся к окну и принялся наблюдать, как мелкой дрожью подрагивает крыло — двигатели с ревом наращивали тягу, стремясь поднять в небо металлическую птицу.
— Так вы не боитесь летать? — спросил его с завистью сосед.
— Летать? — переспросил Белов… — Нет, летать не боюсь. Падать вот боюсь. Хотя не так страшно падение, как резкое его прекращение.
— Я это и имел в виду, — подхватил сосед.
— Да будет вам, все самолеты в конце концов возвращаются на землю, успокоил его Белов и довольно невежливо отвернулся к иллюминатору.
Меньше всего ему сейчас хотелось бы обсуждать, насколько опасно летать самолетом. Он ушел в свои мысли. «Как я понимаю Лайзу! — думал Саша. — У меня тоже такое чувство, будто я что-то упускаю… Что-то такое, очень ценное. Ну ничего. По крайней мере, ее я не упущу».
Он откинулся на подголовник и прикрыл глаза, сделав вид, что задремал. Лайнер пробежался по взлетной полосе. Белова ощутимо вдавило в кресло. Самолет развил достаточную для отрыва от земли скорость, поднялся в воздух и взмыл к небу. Было в этом что-то символическое: самолет набирал высоту, он не хотел оставаться на земле, потому что его дело — носить людей на крыльях. Летать! Бороздить атмосферу!
Белов был уверен, что это и его предназначение. Он с радостью отдался ни с чем не сравнимому чувству полета. Вроде бы все ничего, но что-то портило ему настроение: Белов прислушался к себе и понял, что это за обстоятельство.
Москва… Он летел в Москву, и миновать ее было никак невозможно. Этот город, с которым у него слишком многое было связано, теперь представлялся Белову недружелюбной, враждебной территорией.
И было понятно, почему. Москва ассоциировалась у него с Бригадой, с Ольгой, с гибелью Коса, Фила и Пчелы. А Красносибирск уже успел стать родным. В нем все было близко, знакомо и… любимо. А вот Москва… Мысли, независимо от воли, свернули на дорогу, которую Саша давным-давно перекрыл запрещающими знаками. Да, все это было. Было и прошло. С тех пор утекло много воды, но след в душе остался навсегда. Даже не след — шрам. Бороздчатый и грубый.
Парадокс! Белов летел из Красносибирска в Нью-Йорк через Москву; по сути, совершал прыжок из своей новой жизни в другую, еще более новую жизнь, и надо же было такому случиться, что пересадка — именно в Москве, где прошлое оказывается сильнее настоящего. Где воспоминания ярче, чем живые люди. Саша вздохнул и закрыл глаза… Он и сам не заметил, как заснул.
В который раз за последнее время ему приснился Фил, Почему, он понял почти две недели спустя, а тогда ему приснился Фил во всей своей красе. В.боксерских трусах, по пояс голый, на широкой груди — струйки честного бойцовского пота. На руках у Фила были боксерские перчатки алого цвета. Левая бровь рассечена и тщательно замазана вазелином. Губы распухли, под носом — мелкие капельки крови, но он улыбался.
— Белый! — сказал Фил. — Побеждает тот, кто не сдается. Запомни! Ты можешь упасть… Раз или два… Не имеет значения, сколько раз. Главное — ты должен столько же раз подняться, понимаешь?
— Разве я так не делал? По-моему, я всегда так и поступал, сказал Белов.
Он не решился напомнить Филу о том, что его больше нет. Что единственное место, где они могут встречаться — это его собственные беспокойные сны. Поэтому он мягко повторил:
— Фил, ты можешь не бояться за меня. Я поднимусь, сколько бы раз ни упал.
Но Фил, казалось, нё слушал его. Упрямо гнул свое, как делал это в жизни:
— Побеждает только тот, кто не сдается. Тот, кто готов идти до конца.
Прозвучал гонг. Фил оглянулся. Он виновато пожал плечами: мол, пора.
— Пора, Саша, меня ждут. Тебе привет от ребят.—
— Да, конечно, — виновато сказал Белов, — И от меня передавай.
Подсознательно он понимал, что дело происходит во сне, и что над снами он не властен, но все равно испытывал чувство вины. Вот он жив, здоров, благополучен, а Фил, Кос и Пчела существуют неизвестно где. Если, конечно, существуют помимо и вне его снов.
Фил подтянул боксерские трусы и вразвалку пошел на ринг. Вдруг, словно вспомнив что-то, обернулся и сказал:
— Помоги ему, Сань.
— Кому? — недоумевал Белов. — О ком ты говоришь?
— Он — нашей крови, Сань. Он тоже пойдет до конца.
— Кто?
Ответа не последовало. Снова прозвучал гонг, и Фил исчез из поля зрения. Затем раздался механический, усиленный микрофоном, голос.
— Внимание! Бой за звание чемпиона мира по версии…
«Чемпиона мира? — удивился Белов. — Фил бьется за звание чемпиона мира?»
В его дремлющее сознание ворвался голос стюардессы:
— Наш воздушный лайнер готовится совершить посадку в столице Российской Федерации городе
Москве. Пристегните, пожалуйста, ремни и оставайтесь на своих местах до полной остановки самолета.
Саша окончательно проснулся. Самолет раздвигал серебристым брюхом корпусом белую пену облака, готовясь к заходу на посадочную глиссаду. Белов потянулся. Он чувствовал себя бодрым и посвежевшим. Даже толстяк, боявшийся летать, больше не раздражал. И только последняя фраза Фила крутилась у него в голове, не давая забыть о сне: «Помоги ему, Саша, он — нашей крови…»
Самолет пошел на снижение. Толстяк побелел от страха и съежился в кресле, поджав ноги. Белов ободряюще потрепал его по пухлой руке:
— Все будет в порядке!
Вряд ли это его успокоило. Он судорожно вцепился в подлокотники кресла и расслабился, только когда шасси лайнера мягко коснулись бетонной полосы. Двигатели захлопали, переходя на реверсивное движение и тормозя бег многотонной машины.
— Слава богу, прилетели! Теперь все позади. В следующий раз — только поездом, — словно уговаривая себя, сказал толстяк с натянутой улыбкой.
— А я сегодня опять улетаю. В крайнем случае, — завтра, — сказал ему весело Белов. — Только в полете живет самолет!
Сосед посмотрел на него одновременно и с завистью, и как на сумасшедшего.

III

В американском посольстве, куда Белов отправился прямо из аэропорта, его встретили тепло и радушно: все-таки предприниматель с мировым именем. Что бы ни пели американцы о свободе и демократии — бизнес у них всегда на первом месте.
Клерк, сидевший за перегородкой из толстого стекла, наклонился и что-то сказал в микрофон. Через пару минут к Белову вышел похожий на манекен из супермаркета вице-консул и пригласил в отдельную комнату, куда секретарь принесла им по чашечке кофе. Повинуясь пригласительному жесту американца, Белов сел на кресло у маленького столика.
— С визой нет проблем, — сказал по-русски американец, старательно выговаривая звуки, — но получить ее вы сможете только завтра. Сегодня мы уже не успеем. Приходите завтра, к открытию, сразу и получите. Рейс до Нью-Йорка — в шесть часов вечера. Вы обязательно успеете.
Он аккуратно опустился в кресло по другую сторону от столика и, сменив тон на неофициальный, спросил:
— С какой целью вы собираетесь посетить Соединенные Штаты? -
Перед мысленным взором Белова возникло лицо Лайзы — такое милое и родное.
— По делам, — не вдаваясь в подробности, ответил он.
«Ну естественно, — подумал дипломат, — у бизнесмена такого уровня не остается времени на личную жизнь».
— Можете смело заказывать билет, Александр Николаевич, — вице-консул произнес отчество как Николаевишч. — Завтра виза будет готова.
Белов поблагодарил, поднялся и вышел на улицу. Стоял жаркий московский июль. Если точнее, самый его конец. Асфальт побелел от солнца и потрескался, листья на деревьях покрылись слоем сухой пыли. Ничего нового. Ничего такого, чего бы он раньше не видел.
Сначала Саша хотел отправиться на квартиру родителей, но передумал. Ни к чему ворошить прошлое, бередить старые раны. В его душе все сильнее и сильнее разгоралось чувство к Лайзе. Она ждала его в Нью-Йорке, городе, где возможно все…
Из посольства Белов прямиком отправился в гостиницу «Mariott». Снял номер, получил у портье ключ с массивной цилиндрической грушей и шагнул в кстати пришедший лифт. Внутренне улыбаясь, он прислушивался к шепоту двух ярконакрашенных девиц у себя за спиной:
— Смотри, какой красавчик! Сколько с него можно выбить за ночь?
— Остынь, подруга! С ним ничего не получится.
— Это почему?
— Да у него на лбу все написано. Влюблен мужик.
— А-а-а… Ну, тогда пусть живет.
— Пусть. Сейчас это большая редкость — увидеть по-настоящему влюбленного мужика. Да еще в такие-то годы! Ему же не восемнадцать.
Лифт остановился на четвертом этаже, первым вышел Белов, следом за ним девицы. Он продолжали обмениваться репликами:
— Это точно. Повывелись принцы. Ну да ладно, зато все остальные — наши. Не зевай, подруга!
И они переключились на пожилого кавказца, разгонявшего полумрак холла сиянием золотых зубных протезов. Уж этот-то точно ни в кого не был влюблен…
Вечером Белов сидел в номере и смотрел телевизор. Он терпеть не мог долгих ожиданий, а эти часы, оставшиеся до встречи с Лайзой, растянулись в годы, Есть не хотелось, но он все же заказал ужин в номер. Выбрал цыпленка по-шотландски — нежный цыпленок без косточек, запеченный на вертеле — и фруктовый салат, заправленный обезжиренным йогуртом. В мини-баре стояла целая батарея напитков: коньяк, водка, виски, джин, — но Белов к ним даже не притронулся. Он достал из холодильника бутылочку «Перье» без газа, налил воду в стакан и бросил туда ломтик лимона и листок мяты.
Так было легче переносить сгустившуюся к вечеру жару. Кондиционер исправно работал, но удушливый тягучий зной, поднимавшийся от раскаленного асфальта, казалось, проникал сквозь стены отеля. Белов поел, поставил посуду на сервировочный столик и выкатил его в коридор, не забыв оставить чаевые официанту. Стоимость ужина и так включена в счет, но людям надо помогать зарабатывать на жизнь.
Затем Белов устроился в глубоком кожаном кресле и включил телевизор. Он давно уже относился к теленовостям, как к чему-то неестественному, почти мультипликационному Жизнь, текущая за окном, никак не соответствовала картинкам, мелькающим за стеклом кинескопа. Он стал переключать каналы, надеясь найти какой-нибудь достойный фильм. В очередной раз нажав кнопку, он увидел на экране ринг… Ринг с красным настилом, в углу — фигурка боксера в красных перчатках…
Это странным образом напоминало утренний сон в самолете, словно он смотрел его продолжение, но в другом ракурсе. Камера дала наезд, и Белов оцепенел. Что он ожидал увидеть, когда оператор даст крупный план? Лицо Фила? Но… это даже не смешно. «Я пока еще не сумасшедший». И все же…
У Саши появилось ощущение, что сейчас он увидит нечто такое, что должен увидеть. То, что естественным образом продолжает цепочку последних событий. И даже не последних — просто событий его жизни. Камера взяла крупным планом лицо боксера. Он разминал хрящи носа и ушей, поэтому лица как такового пока не было видно. Но верхняя часть: лоб, линия роста волос и даже сами волосы — темно-русые и прямые, — удивительно напоминала Фила.
Белов замер, ожидая, что будет дальше. Боксер энергично потер нос и убрал перчатки от лица. Саша с облегчением перевел дыхание. Да, в какой-то мере парень смахивал на Фила — в той, в которой все боксеры похожи друг на друга, но не более. Даже нос, если приглядеться, у этого свернут на другую сторону. Белов машинально потянулся к стакану с минеральной водой. Мелкие капельки испарины, выступившие на хрустале, смешались с каплями горячего пота, струившегося по ладони. Саша взял стакан и прижал его ко лбу. Что же имел в виду Фил?
— …российский боксер Сергей Степанцов, выступающий в полутяжелом весе, — сказал диктор за кадром. — Через две недели ему предстоит встретиться в Лас-Вегасе с американцем Норманом Хьюиттом. Я хочу напомнить нашим зрителям, что победитель получит звание претендента и осенью сразится за титул чемпиона мира по версии IBF с действующим чемпионом Харрисом Бердом, известным также как Бомбер-Харрис.
Белов всмотрелся в лицо Степанцова. Молодой, лет двадцати пяти. Для профессионального бокса это, можно сказать, самое начало серьезной карьеры. Широкие скулы, светло-серые глаза. Левая бровь рассечена шрамом надвое, в месте рассечения волосы не растут. Крепкий подбородок…
«Чугунная челюсть, — сказал однажды Фил. — У хорошего боксера должна быть чугунная челюсть и ребра из арматуры».
Похоже, с этим парнем все было в полном порядке. Плоские грудные мышцы, но зато — широченная грудная клетка, увеличивающая размах и без того немаленьких рук. Никаких рельефных бицепсов — боксеру это ни к чему; зато четко прочерченные широчайшие мышцы спины и литые плечи. А это главное. «Настоящий мастер наносит удар рукой, а бьет всем телом», — еще одна из заповедей Фила.
Далее картинки стали быстро сменяться. Несколько кадров из самых известных боев этого боксера, и финальный — рефери поднимает над головой руку победителя в красной перчатке. Короткий материал сменился следующим сюжетом, о синхронном плавании. Но русалки с прищепками на носу интересовали Белова куда меньше. Перед глазами стоял последний кадр: воздетые руки и улыбка на помятом лице — измученная и немного… виноватая, что ли?
Саше было знакомо это чувство: чувство глупой вины за то, что у тебя все получилось. В момент триумфа забываются все тяготы и лишения, что пришлось вынести, и остается только это легкое недоумение: почему я? Ведь на моем месте мог оказаться кто угодно?
«Кто угодно? — задумался Белов. — Нет, это не так. Только тот, кто сам в состоянии пройти этот путь. Пройти до конца».
Был ли незнакомый боксер тем самым парнем, который готов пойти до конца? Кто знает, вполне может быть и он.

IV

На следующее утро бодрый и подтянутый Белов, благоухающий новым ароматом «Блэк» от Армани, остановился перед стойкой портье. Он протянул ключ и сказал:
— Я съезжаю. Приготовьте счет; пожалуйста.
Портье любезно улыбнулся:
— Надеюсь, вам понравилось у нас?
— Да, спасибо, — рассеянно ответил Белов.
Портье склонился над журналом регистрации постояльцев. Нашел нужную строчку, вписал время выезда.
— Кстати, — сказал, вспомнив что-то. — Вам пакет.
— Пакет? — насторожился Белов. — От кого?
— Не знаю. Его принес курьер «ФедЭкса».
Портье достал и положил на стойку пакет. В нем
что-то звякнуло, Белов разорвал бумагу. На полированную поверхность упали автомобильные ключи с брелоком, на котором был изображен черный, как смоль, жеребец, поднявшийся на дыбы. Грива его развевалась.
— Интересно…
Белов пошарил в пакете и нашел небольшую, карточку из плотной бумаги. На лицевой стороне была его фотография, сделанная во время пребывания в Красносибирском СИЗО для внутреннего, так сказать, потребления. На обратной стороне — несколько слов, набранных на компьютере: «Сыграем в рулетку? Оставь машину в аэропорту, если доедешь. Удачи!» И больше — ничего. Белов рассмеялся. Кто этот неизвестный благодетель? А может, ангел смерти? Судя по брелоку сигнализации, машина была дорогая — «Феррари».
Белов расплатился, подхватил саквояж и вышел на улицу У бордюрного камня стояли в ряд иномарки всех мастей. Взгляд сразу нашел то, что нужно: антрацитово-черный «Феррари». Белов для пробы нажал на кнопку сигнализации, и роскошный автомобиль отозвался подмигиваньем габаритных огней и приветливым пиканьем. На мгновение Саша задумался: стоит ли садиться в эту машину? О представил, как поворачивает ключ в замке зажигания и — бум! Но разум подсказывал другое.
Времена нынче изменились. Государство окрепло и уже не допускает к переделу собственности крепких бритоголовых парней в кожаных куртках. Парадоксально, но именно эти самые поднявшиеся с самого низа пареньки, сменившие кожаные куртки на дорогие итальянские костюмы, пересевшие с гнилых «девяток» на черные бумеры и мерсы, помогли удержаться новой политической элите у власти. Потому что теперь им всем было, что терять.
Сейчас Белов, по сути, никому не мешал, никому не переходил дорогу, потому что владел своим. Тем, что сумел заработать и отстоять. Но ведь найти и положить эту фотографию в конверт мог только близкий знакомый или очень умный враг. Да и надпись была не случайно набрана компьютерным шрифтом: вздумай этот человек позвонить по мобильному, его наверняка можно было бы узнать по голосу.
«Значит, он знает меня слишком хорошо, если предлагает такую игру? — подумал Белов. — Так что это, подарок судьбы? Или приговор к смерти? В любом случае отступать стыдно и неинтересно».
Он подошел к машине, кинул саквояж назад и, согнувшись в три погибели, протиснулся за руль. Кем бы ни был этот человек, он знал, как ему угодить. В ожидании рейса, который унесет его через океан к любимой, покататься по "Москве на «Феррари» — это здорово. Или полетать над Москвой? Сердце забилось в груди, как пойманная птица. Вот это игра!
Саша закрыл глаза и повернул ключ: двенадцатицилиндровый двигатель утробно зарокотал. Правая рука нащупала рукоять рычага переключения передач. Полированный алюминий ласкал ладонь. Для более уверенного включения передач в полу тоннеля были сделаны специальные прорези; короткий рычаг перемещался по ним с четкостью ружейного затвора. Белов разомкнул веки и с трудом подавил ё в себе желание «отжечь», оставив на асфальте черные следы паленых покрышек. Он выжал тугую педаль сцепления и, слегка качнув чуткий руль, тронулся с места.
«Сначала в посольство, за визой — решил он. — Потом, перед аэропортом, по родным прокатимся местам на Воробьевых горах. Посмотрим, на что способна эта лошадка».
Визу он получил, как и обещал вице-консул, без задержек. Белов вышел из посольства, стремясь поскорее нырнуть в кондиционированную прохладу «Феррари». Машина была выше всяких похвал. Разумеется, для повседневной городской езды она совершенно не подходила — жесткая подвеска рождала ощущение, что сидишь на табуретке, но на поворотах вела себя превосходно, даже не намекая водителю о возможности пробуксовки или отклонения от заданной траектории.
Белов покатил по Садовому кольцу в сторону Крымского моста. На Зубовском бульваре начиналась пробка. Саша пристроился в левый ряд и медленно тащился, буквально физически ощущая, как негодует «Феррари», рожденный для скорости. И вдруг…
Он бросил случайный взгляд на левый ряд потока, двигавшегося навстречу, и увидел знакомое лицо. Сомнений нет, это было то самое лицо. Потоки замерли. Белов, пользуясь случаем, торопясь и боясь не успеть, опустил стекло водительской двери.
— Здравствуй! — сказал он. — Это ты? — и поднял руки к лицу, обозначая классическую боксерскую стойку.
— Да, — ответил парень, сидевший за рулем недорогой корейской иномарки. Он внимательно посмотрел на Белова, и Саша понял, что парень узнал его.
— Скоро в Вегас? — спросил Белов.
Машина, стоявшая перед ним, двинулась с места и проехала вперед несколько метров.
— Скоро, — ответил боксер.
Сзади раздались возмущенные гудки клаксонов. Белов бы не обратил на них внимания, но и встречный поток в это время тронулся— Удачного боя, брат! — успел крикнуть Белов.
Неизвестно почему, но настроение у него вдруг улучшилось. На душе стало спокойно и легко. До рейса оставалось около шести часов. Три из них Саша по-
святил тому, что гонял по Воробьевым горам и их окрестностям, выжимая из машины лошадиные силы, а из себя — адреналин. Все это время он раздумывал, прокручивал в голове, кто же его облагодетельствовал и зачем. Это ведь знак, намек, вот только на что?
Так и не ответив на этот вопрос, он добрался до «Шереметьево-2» и, как написал неизвестный, оставил «Феррари» на стоянке. Солнце, сменив ослепительно-желтый цвет на нежно-оранжевый, клонилось к западу. Там ждала Белова Лайза.

V

Ресторан «Гамбринус» считался самым респектабельным русским заведением на Брайтоне. Его посетители были людьми далеко не бедными; по крайней мере, если судить об их доходах по ежегодным декларациям, которые они подавали в налоговые органы. Кухня «Гамбринуса» баловала разносолами, а его владельцы гарантировали, что блюда, стоявшие в меню, готовятся из свежайших продуктов и на совесть. Кроме того, завсегдатаи заведения могли заказывать все, что душе угодно; при. условии, что шеф-повар — веселый одессит Вайнштейн по прозвищу Дядя Ваня умел это готовить.
Близилось время ланча. Ресторан был полон. Солнечные лучи, проникавшие через стекла витража, окрашивали интерьер в зеленовато-голубые тона. От этого у посетителей складывалось впечатление, будто они находятся на дне моря. Вдоль стен и в середине зала стояли большие аквариумы. Половина из них была заполнена декоративными рыбками, а в прочих лениво пошевеливали плавниками будущие филе и стейки.
Древние напольные часы в углу поднатужились, захрипели и через силу отвесили два глухих удара.
Циферблат раритета выглядел так, словно пролежал под водой не одно десятилетие; деревянный корпус оброс ракушками, между ними свисали засохшие веточки водорослей, надпись на потемневшей бронзовом табличке, которую, видимо, нарочно не чистили, гласила: «Titanic».
Едва часы перестали бить, как перед заведением остановился роскошный лимузин — «Кадиллак» черного цвета. Из него выскочили трое мужчин, один из них услужливо открыл заднюю дверцу. Через секунду оттуда явил себя миру высокий черноволосый красавец, одетый во все белое: белый костюм, белые ботинки.
Даже широкополая шляпа, которую он держал в холеной руке, и та была белая. Вместо галстука на нем был сиреневый шейный платок из тончайшего шелка, в платке красовалась бриллиантовая заколка. Неслышно ступая по брусчатке тротуара, красавец прошествовал к двери ресторана. Изображавший полового официант в голубой косоворотке, с перекинутым через руку белым полотенцем, встретил его на входе подобострастной улыбкой:
— Здравствуйте, Роман Остапович? Как всегда?
— Да, рюмку водки! — кивнул мачо в белом и прошел вглубь зала, за именной столик, стоявший в противоположном от входа углу.
Там он, не глядя, бросил шляпу на стул. Затем повернулся к зеркалу на стене и аккуратно пригладил черные и блестящие, словно набриолиненные, волосы. Достал из нагрудного кармана пиджака специальную расческу и тщательно расчесал тонкие сицилийские усики.
Официант принес водку в запотевшей, сработанной под старину, граненой рюмке. Рядом, на серебряном блюдечке, лежала черная икра. Мужчина в белом одним махом опрокинул рюмку в рот, провел большим и указательным пальцами по усикам — от носа к углам рта — и подцепил ложкой икру. Красавец закусил, расстегнул длинный пиджак, манерным жестом откинул полы и опустился на предусмотрительно пододвинутый официантом стул.
— Что будем заказывать, Роман Остапович? — спросил официант.
— Принеси-ка мне, братец, стерляжьей ухи и поросенка с кашей. Да шефу скажи, чтобы поросенок непременно был с корочкой, подрумяненный!
— Сей момейт, — официант согнулся в поклоне и исчез.
Следом за Романом Остаповичем за стол сели трое мужчин, приехавшие вместе с ним в лимузине. Красавец с тонкими усиками некоторое время молчал, а потом, энергично хлопнув по столу обеими ладонями, воскликнул:
— Сколько это может продолжаться? Ведь мы перетерли с ними все вопросы!
Присутствующее молчали, тупо глядя на посверкивающий на руке босса претенциозный перстень с крупным аметистом. Видимо, они понимали, что это риторический вопрос и на самом деле хозяин не ждет от них ответа.
— Почему я опять вижу на наших улицах этих ниггеров с наркотой? А, кто мне может ответить?
Красавец обвел собравшихся взглядом Юпитера. Пауза затягивалась. Первым решился прервать молчание заросший густой черной щетиной громила в потертых джинсах и яркой гавайской рубахе.
— Вы правы, босс, — сказал он с сильным кавказским акцентом, — черные так и прут. Сажают русских на иглу. Скоро от них совсем прохода не станет. Надо принимать решительные меры.
— Ноги в таз с цементом — и в Гудзон! — сказал, как отрезал, брюнет в белом.
Второй из его собеседников, тощий коротышка с носом, похожим на румпель, хлопнул себя по лысине, будто убил комара.
— За последние два года, — сообщил он тоном телевизионного комментатора, — уровень воды в Гудзоне поднялся на полметра. Благодаря нашим тазам с цементом, босс.
— И что ты предлагаешь?
— Мне кажется, надо делать упор на воспитательную работу с населением, босс.
— Ха! — мужчина в белом достал из золотого портсигара «Житан» без фильтра и прикурил. — Мне бы еще одного такого советника, как ты, Реваз, и никаких врагов не нужно.
Тощий коротышка вздохнул и пожал плечами,
— Надо, как в Саудовской Аравии, слушай, — подал голос третий из подручных, восточного вида человек. — Отрубать руку к чертовой матери. Ржавым ятаганом. Или — топором.
Роман Остапович поморщился.
— Это все замечательно, Хасан. Есть только две небольшие проблемы. Во-первых, мы не в Саудовской Аравии, а в Америке. Отрубать здесь ниггерам руки — все равно, что мочиться на Кремлевскую стену в Москве. Здесь носятся с чернозадыми, как с национальной святыней. Чуть что — все встанут на дыбы и обвинят нас в расизме. И, во-вторых, мы же не арабы. Мы все-таки — русские.
В этом он был прав. На Брайтон-Бич всех эмигрантов из бывшего СССР называли русскими. Исключая, пожалуй, евреев. Они так и оставались евреями, хотя и страшно обижались, если кто-нибудь говорил им это в глаза. В отличие от евреев американских, которые этим гордились.
— Об чем заключается предмет вашего ученого спора, господин Буцаев? — раздался где-то рядом старческий надтреснутый голос.
Роман Остапович оглянулся на звук: за соседним столиком в углу зала сидел древний, как Ветхий Завет, Храбинович, и ел копченую скумбрию с жидкой овсянкой.
— Мы обсуждаем, как выдавить с нашей земли черномазых барыг, Соломон Маркович, — ответил красавец.
— Боюсь, ваш поезд, Роман Остапович, уже ушел и светит вам фонарями заднего вида. А в этом деле надо бежать немножечко впереди паровоза. — Старик жестом показал Буцаеву на стул рядом с собой, приглашая за свой столик.
Храбинович был местной достопримечательностью Брайтона. Он знал всех, и все знали его. Причем в большинстве своем те, кто его знал, уже давно лежали на дне собственной прямоугольной ямы и нюхали дерн с нижней стороны. А Храбинович все так же снимал с пока еще живых клиентов свои законные проценты. Только профаны задавались вопросом, зачем ему деньги, потому что, судя по его виду, он не умел их тратить. Но на деле все было как раз наоборот: он умел деньги вкладывать и заставлял их работать на себя, а это умение дорогого стоит. Поэтому мачо в белом встал и пошел к столику Храбиновича — именно на запах денег.
— Что-вы имеете в виду, Соломон Маркович? — спросил он с деланным почтением, присаживаясь на край стула.
— Всю дурь, которую продают в нашем районе, поставляет дилер по имени Экс-Пи. Мужчины, которые носят в ушах серьги, а на головах косынки, любят странные имена.
Храбинович поддел вилкой кусочек нежнейшей, тающей во рту копченой скумбрии и ловко отправил его в беззубый рот.
— И что из того? Я это знаю. Это все знают.
— Я слышал, что этот Экс-Пи по воскресеньям ходит в протестантскую церковь, что у шестнадцатого причала, и распевает там госпелы, но только без музыки. Говорят, это называется рэп.
— Не пойму, к чему вы клоните…
Храбинович всем своим видом показал, как больно
его ранит недогадливость Романа Остаповича.
Могу привести вам в качестве гешефта еще два неоспоримых научных факта. Факт первый — с башенного крана в Старом порту открывается прекрасный вид на шестнадцатый причал. А по воскресеньям Старый порт не работает. Можете сами проверить и убедиться. И факт второй — винтовочный патрон стоит дешевле, чем пистолетная обойма. Почитайте каталоги оружейных магазинов.
— Кажется, я вас понял, Соломон Маркович, спасибо за консультацию, — Буцаев погрозил старику, пальцем. — А вы; что называется, малый не промах!
— Если бы старый Соломон давал осечки, таки давно бы уже построил для товарища Сталина социализм на отдельно взятой Колыме. Но мы с ним оказались людьми разного пошиба; поэтому я здесь, а он — сами знаете где. Заклинаю вас здоровьем ваших будущих деток; не повторяйте его ошибок. Старый Храбинович борозды не испортит и плохому не научит, проверено на практике.
— Ладно, я буду иметь в виду. — Буцаев поднялся и уже хотел вернуться к своей команде, но в этот момент на его руку легла сухая сморщенная ладошка.
— Из Совдепии приезжает боксер, — сказал Соломон Маркович доверительным тоном. — Через две недели в Вегасе бой. Не хотите ли вы, в порядке ответной любезности, сделать ставочку? Дать старику заработать на овсянку?
— Ставочку? — Буцаев освободил руку и вытер ее бумажной салфеткой.
Храбинович сделал вид, что не заметил этого: когда дело касается больших денег, личные обиды отходят на задний план.
— Маленькую, — кивнул старик с лукавой улыбкой.
— И как вы принимаете? — спросил Буцаев.
— Букмекеры ставят три к двум в пользу советского. Я — человек небогатый. Все Восточное побережье хорошо об этом знает. Но я принимаю два к одному.
— Соломон Маркович! Ай-яй-яй, — Буцаев усмехнулся. — Хотите меня прокатить?
— Ну что вы, Роман Остапович! Куда уж мне до вас? Я только знаю, что советский боксер очень неплох, хотя кушает явно не кошерную пищу. Два к одному. Что скажете? f
Мужчина в белом обернулся к своим товарищам, будто искал у них поддержки. Но его шестерки были настолько отучены от самостоятельного мышления, что только хлопали глазами. «С этой стороны помощь не светит», — понял Буцаев.
— А если я поставлю против русского? — снова обратился он к старику.
— Получите двойную выдачу. Для делового человека слово дороже денег.
В этом можно было не сомневаться. За годы своей полулегальной деятельности Храбинович еще никого не обманул. Он всегда честно отдавал выигрыши, даже самые баснословные. От официальных букмекерских контор его отличало одно очень важное обстоятельство: Храбинович принимал ставки без ограничений; проще говоря, без потолка.
— Тогда я поставлю против русского, — сказал Буцаев.
Храбинович с осуждением покачал головой: ох, уж эта молодежь, вечно спешит куда-то, того не зная, что торопливость такой же грех, как прелюбодеяние или богохульство.
— Ой-ой-ой! — запричитал он. — Вы ступаете по трясине, и она дрожит у вас под ногами.
Его морщинистое и необычайно бледное лицо было улыбчивым и подвижным, но глаза при этом оставались серьезными и проницательными.
— Скорее возвращайтесь на твердый грунт, Роман Остапович. Или вы знаете чего-то такого, чего не знаю я?
— Да, Соломон Маркович. На этот раз — да.
Храбинович ненадолго задумался. У Буцаева был репутация жесткого и даже жестокого делового человека, с ним можно было иметь дело: с оговорками, конечно.
— Могу я взглянуть на деньги? — вежливо спросил старик.
— Я привезу их вечером, — ответил Буцаев.
— Это будет смешная сумма?
— Думаю, вам будет весело.
Храбинович схватился за сердце, изображая приступ.
— Хотите разорить старика?
— Не прибедняйтесь. Я бы даже Ротшильду не советовал это делать.
— Хорошо, — улыбка исчезла с лица Храбиновича. — Я буду ждать вас здесь с восьми до без пятнадцати десять. Не обессудьте — в десять я обычно ложусь спать.
Буцаев тоже стал серьезным.
— Ровно в девять я привезу деньги.
Они кивнули друг другу, и Буцаев вернулся к Гоге, Ревазу и Хасану.
Роман Остапович сел за столик и аккуратно выправил накрахмаленные манжеты из рукава пиджака. Золотые запонки с бриллиантами от «Chopard» (такие же, как и заколка в шейном платке) царапнули полированную столешницу из мореного дуба.
— У нас есть на примете грамотный киллерок? — спросил он, обращаясь сразу ко всем троим.
— А-а-а, — оживился тощий коротышка, Реваз. — Есть. Бывший мент из Киева, Задерецкий.
Буцаев наклонился к Ревазу и вкратце передал ему разговор с Храбиновичем.
— У меня есть для этого дела подходящий ствол, — сказал Реваз. — Он как раз висит на одном из братьев Фаринетти, который покинул нас навсегда в прошлом году.
— Отлично, когда Задерецкий сделает работу, поможешь ему искупаться в Гудзоне.
— Ох, босс, — притворно расстроился Реваз, — а как же уровень воды?
— Не переживай за экологию, мы не Гринпис, — посоветовал Буцаев. — Лучше о себе подумай.
Официант принес большую фаянсовую супницу, полную дымящейся ухи. Роман Остапович взял две накрахмаленные салфетки со значком «Гамбринуса» в углу. Одну заправил за воротник, вторую положил на колени.
— Гога, — спросил он небритого кавказца. — Что ты знаешь о русском боксере, который будет драться в Вегасе?
— Почти ничего, только то, что он будет драться в Вегасе, — успел сориентироваться Гога, до сего дня не ведавший о существовании претендента на титул.
— Он должен лечь, — заявил Буцаев. — Храбинович обещал выдачу два к одному.
— А если он не захочет лечь? — почесал затылок Гога.
Буцаев поднес ко рту руку, дыхнул на аметистовый перстень и тщательно протер его салфеткой.
— Надо найти достойные аргументы. Послезавтра едем в Вегас. Ты, — он ткнул пальцем в Реваза, — присоединишься к нам, как только замочишь негроида. Заодно обеспечим себе алиби, а на тебя все равно никто не подумает.
— Вах, слушай, — Хасан всем своим видом показал, что далее последует замечательная шутка. — Если копы потом спросят, где был Реваз? Я спрошу, какой-
такой Реваз? А? Наверное, где-то в чемодане лежал, а мы не видели, да? — и он первым засмеялся над собственной шуткой.
— Очень остроумно, — желчно заметил Реваз. — Ты и так ничего не видишь, если мимо проходит белая баба. Хорошо, что здесь нет ишаков, а то бы ты бегал за ними по всему Нью-Йорку, как за блондинкой.
Хасан побагровел. Дыхание его участилось, ноздри раздулись от гнева.
— Слушай, я тебе про ишака ничего не говорил, да?
— Хватит болтать! — оборвал его Буцаев. — Лучше прикиньте, кто в Вегасе сможет вывести нас на боксера?
— Эдик Маципуло, — оживился Реваз. — Но только он ничего не скажет. Он полез в драку с каким-то земляком: тот сломал ему челюсть в двух местах, теперь Эдик кушает через трубочку, и молчит, как бифштекс.
— Ну, ладно, хоть написать-то он сможет? Пальцы целы? И на том спасибо, — получив утвердительный ответ, Буцаев открыл крышку супницы, зачерпнул. уху половником, выбирая куски рыбы посолиднее, налил золотистый бульон в фарфоровую тарелку Упоительный запах ухи вызвал у присутствующих обильное слюновыделение.
— Итак, — сказал босс, потирая руки, — послезавтра мы едем в Вегас. А сегодня вечером я сделаю ставку.
Шестерки насторожились: Буцаев имел склонность к рискованным операциям, которые не всегда приносили ожидаемый успех. Он был игрок, каких поискать.
— Большую? — поинтересовался Реваз, скрывая беспокойство под напускным равнодушием.
— Немаленькую, — ответил Буцаев, занося над тарелкой серебряную ложку.
— Может, не стоит, так рисковать?
— Это не риск! — возмутился Роман Остапович. Он разогнал ложкой золотистые капельки жира на поверхности ухи, и ему не терпелось поскорее приступить к трапезе. — Это бизнес! Храбинович обещает двойную выдачу. Мы знаем, что Соломон надежнее всех швейцарских банков, вместе взятых. Все очень просто: мы заставим боксера лечь, когда надо, и получим у Храбиновича честно заработанные деньги. Если ты думаешь иначе, вали горбатиться в «Макдональдс».
— Меня тошнит от «Биг-Маков», — признался Реваз.
— Тогда ешь уху, пока даю.
Вечером того же дня, ровно в девять, Буцаев привез в «Гамбринус» дорогой кейс. Храбинович сидел на своем месте, в углу. Он размачивал в чае простые сухари, давил их на блюдечке чайной ложкой и потом отправлял полученную кашицу в рот. На лице его застыла загадочная библейская улыбка, но глаза, как всегда, были серьезными и не упускали ни одной детали.
Роман Остапович успел переодеться. На нем по-прежнему был белый костюм, но уже другого покроя и сшитый у Сен-Лорана. Вместо сиреневого шейного платка он повязал малиновый. Аметистовый перстень сменил на украшенный крупным рубином.
Буцаев поставил чемоданчик на стол перед стариком, развернул к нему и открыл крышку. На какую-то долю секунды уголки рта Храбиновича дрогнули, лицо подобрело.
— Здесь у вас… — он написал на салфетке шестизначную цифру.
— Соломон Маркович!. — Буцаев расплылся в довольной улыбке. — Если бы все считали как вы, производители калькуляторов давно бы разорились. Вы можете выступать с этим номером в цирке. Нет, вам место в книге Гиннеса.
— Роман Остапович! Это же — деньги, — с нежностью в голосе сказал Храбинович. — Я их вижу по-другому, чем счетная машинка. И по-другому, чем вы. Для меня деньги — образ, если вы понимаете, о чем я говорю. Впрочем, не будем размазывать манную кашу по столу. Перейдем к нашему интересу.
— Двойная выдача! — напомнил Буцаев.
— Вы пугаете меня моей собственной добротой. — Храбинович покачал головой. — Но… Слово вылетело, и его уже не посадишь. Двойная, как и договаривались.
Буцаев счел свою миссию выполненной и поспешил откланяться, но старый лис окликнул его.
— Роман Остапович! Если уж вы знаете такого, чего не знаю я, то, может быть, скажете, в каком раунде он ляжет? — Это была откровенная покупка. Храбинович, желая обезопасить себя на случай возможного проигрыша, хотел вернуть хотя бы часть денег. — Я бы мог предложить восьмикратную выдачу.
— Восьмикратную? — вздрогнул Буцаев: все это выглядело более чем заманчиво. Он принялся в уме подсчитывать выигрыш.
Храбинович горестно усмехнулся: мол, вот что вы со мной, стариком, делаете, пользуетесь моей добротой.
— Значит, если при таком раскладе, — растягивая слова, сказал Роман Остапович, — я разделю ставку пополам: половина — против русского, половина — на конкретный раунд, то…
— То получите два миллиона грязненьких, замусоленных бумажек, никак не учтенных в Департаменте финансов США.
— Ого! — Буцаев потер руки, как муха лапки. — Миллион шестьсот баксов чистой прибыли?
Храбинович всем своим видом изобразил одобрение: растет, растет смена. Идут молодые, хваткие, с длинными загребистыми руками. Не факт, однако, что им удастся дожить до старости, для этого нужна в придачу к рукам еще и голова, которая, вопреки распространенному мнению, есть далеко не у каждого.
Все люди делятся на три категории: на тех, у кого есть голова, тех, кто думает, что она у них есть, и на тех, у кого ее нет. Буцаев относится к… Впрочем, это покажет время… Время, а вовсе не опыт, как самоуверенно утверждал ребе, коммунистов Маркс критерий истины. Деньги гораздо легче получить, чем удержать.
— Умеют же зарабатывать люди! — вздохнул Храбинович с неприкрытой завистью. — За один вечер — миллион шестьсот баков! Правда, два процента я возьму себе в любом случае. Таков порядок — за коммерческое посредничество.
— Я подписываюсь, — сказал Буцаев. — Значит так: половина — против русского, половина — на… — он задумался, потом растопырил пятерню, — пятый раунд!
— Принято, Роман Остапович, — согласился Храбинович. -
Он жадным взмахом руки подтянул к себе по столу кейс, а другой медленно закрыл его крышку. Сделал он это с видимым сожалением: все-таки деньги сделаны не только для того, чтобы делать деньги. Сам вид их в большом-количестве может доставлять наслаждение, сравнимое с оргазмом. И сие особенно важно в преклонном возрасте, когда женщины уже не могут доставить того удовольствия, что раньше. Ах, аденома, аденома, ведь какое красивое слово! Как женское имя, будь она неладна. Жаль, что из баксов нельзя склеить новую, молодую простату. Храбинович проводил уходившего Буцаева печальным взглядом.
— Совсем зарвался мальчуган, — сказал Соломон без всякого осуждения. По-моему, он уже не может отличить деньги от дерьма, которое на них налипает. Ну, ничего, сказано в Книге Пророка: покуда есть на свете бараны, народ божий обязан их стричь — нежно и ласково, — старик взял с блюдца очередной сухарик и макнул его в чай.
Чай Храбинович пил без сахара.

VII

Самолет Белова прилетал в международный аэропорт имени Кеннеди около четырех дня. Саша весь извелся за долгие часы полета. Долгожданная встреча с Лайзой радовала и пугала одновременно. С одной стороны — она ждала его, и он ждал встречи с ней, но с другой стороны… А что, если в реальности все окажется немного не так, как это представляется по телефону? Что, если он заметит какие-то жесты, взгляды, мимические движения, отличающиеся от интонации и смысла услышанных слов?
Белов переживал, как мальчишками думал о том, что сам не ожидал от себя ничего подобного. «Боинг» разрезал густую пелену облаков и стал снижаться. Саша буквально всем телом и сердцем чувствовал, как с каждым метром приближается к земле.
Посадка прошла быстро и почти незаметно. Лайнер коснулся бетонной полосы, замедлил бег, остановился, а потом тягач отбуксировал его к самому терминалу. Белов, едва дождавшись разрешения отстегнуть ремни, бросился к выходу. Он одним из первых ступил в герметичный рукав, связывавший самолет с терминалом для прибывших.
Он сам не знал, зачем торопится. Боится, что Лайза не дождется и уйдет? Нет, вряд ли. Скорее всего,
ему не хотелось сливаться с толпой. Белов ничего не сдавал в багаж; саквояж висел на плече. Саша вышел из посадочного рукава и ступил в длинный, ярко освещенный коридор. Звуки шагов гулким эхом отдавались где-то там, вдали. И где-то там, вдали, ему казалось, он видит Лайзу.
Коридор привел Белова в просторный зал с высоким потолком. Позади, за глухой стеной, было взлетное поле; впереди, за перегородкой из толстого стекла — здание аэропорта. Перегородка изгибалась в виде дуги; на ее левой оконечности размещался пункт паспортного и таможенного контроля. Саша ринулся было туда, рассчитывая поскорее покончить со всеми этими скучными формальностями, но что-то, наверное, шестое чувство, заставило его повернуться. Он просто не поверил своим глазам…
За перегородкой, прямо напротив него, стояла Лайза. Он почувствовал что-то вроде ступора. Самым логичным и естественным было бы броситься к в зону таможенного контроля, швырнуть на стойку паспорт, начать лихорадочно заполнять декларацию… Но вместо этого Белов шагнул к перегородке. Точнее, они сделали этот шаг одновременно — каждый со своей стороны.
— Лайза… — сказал Белов, прекрасно понимая, что толстое стекло скрадывает все звуки.
Губы Лайзы дрогнули.
— Саша… — произнесла она.
Конечно, Белов не мог это слышать, но он знал наверняка, что Лайза произнесла его имя.
— Лайза… — повторил он и положил руку на стекло.
Лайза сделала то же самое. Их ладони, разделенные прочной перегородкой, почувствовали друг друга. Белов готов был поклясться, что какие-то невидимые импульсы, пренебрегая законами физики, текут между их руками, не обращая внимания на пустяковую преграду. Он преодолел три четверти Евразии и Атлантический океан, чтобы увидеть любимую… Что по сравнению с этим два сантиметра прозрачного пластика?
— Лайза… Я приехал. Я тебя люблю, — прошептал Белов.
Два нежных взгляда растворились друг в друге; тепло родной плоти согрело безразличный холод стекла. Два сердца понеслись куда-то вскачь… Он не помнил, сколько это продолжалось. В их воображении, конечно. Торопливое избавление от одежды; быстрые, жадные, ненасытные поцелуи… Они стояли, не в силах отвести глаз друг от друга. И тягостное чувство, что они что-то упускают в своей жизни — вдруг испарилось, исчезло без следа…
Когда Белов покончил со всеми формальностями, Лайза взяла его под руку и повела на огромную, как летное поле, автостоянку. Они вышли из здания аэропортами Саша в который раз был поражен фантастическим пейзажем Нью-Йорка. Ему показалось, что он чудом перенесся из двадцатого в двадцать второе столетие. Вдалеке толпились, опережая друг друга, громадины небоскребов, в их чешуйчатых зеркальных стеклах крошились на мелкие осколки спицы солнечных лучей. От мириадов квантовых зайчиков слепило глаза.
Прозрачно-серая дымка смога зацепилась за верхушки самых высоких башен, она дрожала, вызывая ощущение постоянного напряжения. Город жил, дышал, он не был ни застывшим, ни холодным. Даже за столько километров от него, Саша ощущал Нью-Йорк как огромное существо с собственным неповторимым жизненным ритмом. Ритмом настолько мощным, что противиться ему было бы по меньшей мере глупо — уж слишком неравны силы.
Саша одновременно любил и ненавидел Нью-Йорк. Он не мог не подчиниться его обаянию, но и долго выносить навязанный темп тоже не был в состоянии. К счастью, он не собирался оставаться здесь надолго. Завтра утром они сядут в машину и поедут, куда глаза глядят, останавливаясь в маленьких мотелях и придорожных закусочных…
Лайза искала машину среди сотен других заполонивших стоянку. Саша попробовал угадать, что это будет за модель. «Это должно быть что-то практичное. Надежное. Не очень дорогое и не очень броское. Наверное…» — он не успел додумать.
Лайза подошла к серебристой «Тойоте-Камри» и открыла дверь.
— Вот мое ландо, — сказала она. — Хочешь за руль?
— Нет, спасибо, — улыбнулся Белов. — Говорят, что три четверти нью-йоркских таксистов — русские. Представляю, что они творят на оккупированной территории!
Лайза рассмеялась.
— Почему на оккупированной? Теперь это их страна. Они стали американцами.
— Я сильно сомневаюсь, что русский может стать кем-то еще, кроме как русским.
Лайза с осуждением покачала головой.
— Саша… Я многое вижу по-другому в Америке благодаря тебе. Но твой шовинизм мне не нравится.
— Это не шовинизм. Я просто люблю свою страну и свой народ. Точно так же, как и ты — свою.
— Мы в неравном положении, — назидательно сказала Лайза. — Одно дело — любить Америку, и совсем другое — Россию.
— В чем же разница? — удивился Белов.
— Америку любить проще. Здесь легче жить. А в России… Тяжело.
Белов пожал плечами.
— Ну и что? Разве любят за что-то? Видишь мой нос? Может быть, он далек от совершенства, но я его люблю. Потому, что он — мой. Руки у меня тоже не как у Арнольда Шварценеггера, но мне они нравятся. Потому, что они — мои. Так же и с Россией. Какая бы она ни была, она — моя; Вот и все. Для настоящей любви этого вполне достаточно.
— Пытаешься подменить патриотизм мужским собственническим инстинктом?
— Скорее, не вижу между этими вещами большой разницы. Что мое, то и есть самое лучшее. И как я могу это не любить?
Он кинул саквояж на заднее сиденье, подошел к Лайзе и обнял ее за талию. Девушка вздрогнула.
— И ты ведь — тоже моя? Правда? И я тебя…
Лайза не дала договорить: прильнула к нему всем
телом и обвила шею руками.
— Да. Я тоже, — сказала она.
Их губы едва, касались. Они пили дыхание друг друга и никак не могли остановиться. Наконец Лайза уперлась локтями Белову в грудь и попыталась отстраниться;
— У меня квартира в Манхэттене, — прерывающимся шепотом сказала она. — Полчаса езды…
Белов нежился в белой пене джакузи. Упругие струи воды массировали мышцы; по усталому телу разливалось приятное тепло. Лайза, затягивая вокруг бедер мокрое полотенце, наклонилась над ним. Саша успел выхватить взглядом струйку семени на внутренней стороне ее бедра. Отличной формы груди соблазнительно качнулись в паре сантиметров от его лица.
— Господин русский олигарх желает капельку виски с содовой? — изображая невольницу, спросила она Сашу.
— И сигару — тоже! — с видом арабского шейха кивнул Белов.
— И сигару? Я должна подумать, заработал ли ты на сигару? — с сомнением в голосе спросила девушка.
Она подбоченилась и тряхнула густыми волосами. Две стены в ванной сплошь состояли из зеркал, но Белов заметил, что Лайза почти не, смотрит на свое отражение. Он знал, что любая полуобнаженная женщина, проходя мимо зеркала, обязательно остановится и будет долго и придирчиво себя рассматривать; но на Лайзу это почему-то не распространялось. Видимо, она была уверена в себе на все сто процентов.
— Пожалуй, да, — сказала Лайза. — Заработал. И знаешь, что я тебе скажу? Это было неплохо.
— Это было чудесно, — подтвердил Белов.
Первый «огневой контакт» выдался скоротечным. Вдоволь насладившись томительным ожиданием, они в самый последний момент не выдержали и набросились друг на друга, едва закрылись двери лифта. Потом Саша, придерживая Лайзу за талию, нес ее к двери. Она, не глядя, искала в сумочке ключи, а он — расстегивал на ней блузку. Они ввалились в квартиру и, беспорядочно разбрасывая одежду, с трудом добрались до кровати. Если бы путь в спальню занял на десять секунд дольше, то, наверное, и не добрались бы.
Лайза хотела его и ждала: Белов понял это по ее влагалищу. Девушка дрожала от возбуждения и с радостью приняла его. Она согнула ноги и, обхватив его за пояс, заставляла Белова проникать все глубже и глубже в себя, наполнять каждый укромный уголок своего тела. Левой рукой Саша обнял Лайзу и прижал ее — такую стройную и загорелую — к себе. Правую руку он просунул снизу и положил на ягодицы. Теперь, лишив ее возможности двигаться, он чувствовал
Лайзу так же хорошо, как и она его, и действовал медленно… в два раза медленнее, чем дышал… время от времени выходя из нее и после паузы возвращаясь обратно.
Ему нравилось поочередно ощущать колючий ежик коротких волос снаружи и атласную нежность внутри. Разительная смена впечатлений усиливала возбуждение, и он чувствовал, как его естество набухает, становится больше, и дело стремительно движется к развязке. Лайза тоже чувствовала это. Ее дыхание участилось. Глаза под полуприкрытыми веками двигались. Она закусила нижнюю губу и выгнулась дугой, пытаясь освободиться.
Но Белов лишь сильнее сжал ее в руках, не давая вырваться. Он почувствовал, как наступает пик наслаждения; Лайза напрягла мышцы и обхватила его: там, внутри себя; нежно сдавила со всех сторон, и он, больше не сдерживаясь, стал пульсировать и извергаться, стараясь отдать этому прекрасному телу все, до последней капли. Лайза надрывно закричала. Белов изо всех сил прижался к ней, словно хотел пронзить насквозь.
Она повернула голову набок, а он впился жадными губами в ямку между ключицей и нежной, ароматной шеей, покрытой мелкими капельками соленого пота. Потом они лежали долго, без движения. Лайза медленно гладила его по груди, а он целовал ее всюду, куда только мог дотянуться. Наконец она открыла глаза. и сказала:
— Пойдем в ванную.
Лайза включила воду в джакузи, добавила пену, пахнущую то ли персиком, то ли клубникой — Белов не мог разобрать. Он полностью отдался во власть щекочущих струй.
— Это было чудесно, — повторил он.
— Не сомневаюсь! — Лайза сбросила полотенце, поставила ножку на край ванны — как бы невзначай; словно ничего не имела в виду, а на самом деле — предоставляя ему возможность еще раз полюбоваться всеми своими нежными местечками.
— Так я заработал сигару?
Лайза расхохоталась. Она нагнулась и звонко поцеловала Белова в губы.
— Сейчас принесу.
Пока она ходила за щеки и сигарой, Белов осматривал ванную. На стене висел спасательный круг; это его позабавило, и он решил обязательно спросить у Лайзы, приходилось ли ей когда-нибудь использовать его по назначению. Лайза вернулась с подносом, на котором стояли два больших стакана «олд-фэшн». Все очень по-американски: капелька виски, много содовой и колотого льда, напоминавшего арктические торосы. Лайза поставила поднос на столик, рядом положила сигару в алюминиевой гильзе, гильотинку и коробку длинных кедровых спичек. Затем залезла в ванну и села напротив Белова.
— Какие у нас планы? — спросила она.
Ее маленькая ножка с красивыми аккуратными пальчиками скользнула под водой к бедру Саши.
— Ты имеешь в виду на завтра или на ближайшее будущее?
— О! — ножка, наконец, уперлась в то, что искала. — Кажется, планы на ближайшее будущее становятся все более осязаемыми. Нет, я имею в виду — на завтра.
Белов достал сигару из футляра, срезал кончик, затем зажег спичку и прозрачным пахучим пламенем прогрел всю сигару. Потом зажег вторую спичку и прикурил, тщательно подкручивая сигару.
— Сибирские олигархи знают толк в маленьких удовольствиях, — язвительно сказала Лайза. — В джакузи с сигарой, или верхом на снегоходе, они везде выглядят одинаково органично.
— Ты все вспоминаешь наше первое путешествие по льду Обской Губы? — спросил Белов.
— Если быть точной, я не могу его забыть.
— Обещаю, что в этот раз все будет по-другому. Честно говоря, я не хотел бы задерживаться в Нью-Йорке. Дорога, простор, ветер в лицо… Что может быть лучше?
— Мы поедем на машине?
— Да. Но только не на твоей. Она для романтического путешествия не годится.
— Это почему?
Саша выпустил плотное белое колечко. Сигара хорошо разгорелась, в воздухе стоял тонкий пряный аромат.
— Она слишком скучная, — заявил Белов.
— У тебя есть на примете что-нибудь повеселее?
— Представь себе, есть.
— Что, если не секрет? — Лайза даже подалась вперед; ей не терпелось узнать, что придумал Белов,
— Не секрет. Сюрприз. Завтра утром все узнаешь.
— Это нечестно — интриговать женщину, — сказала Лайза и надула губки. — До завтра я могу умереть от любопытства.
— Я тебе не позволю, — покачал головой Белов. — Буду делать искусственное дыхание и тайский массаж. Это ставит на ноги даже умирающего…
Лайза погрузила руки в пену.
— Что ты делаешь? — воскликнул Белов.
— Проверяю исправность массажера. Может, ты просто набиваешь себе цену.
Они беззаботно рассмеялись..
— Ладно. Если ты такой вредный, то и я могу немного повредничать. У меня тоже есть для тебя сюрприз. Но какой — не скажу. Узнаешь через две недели.
— Это нечестно! — запротестовал Белов. — Тебе ждать всего лишь до завтрашнего утра, а мне целых две недели. Дай хоть подсказку!
Лайза окинула его оценивающим взглядом.
— Подсказку? Хорошо! Это — зрелище, представление, спектакль! И ты это любишь.
— И все? — Белов раздосадованно пожал плечами. — Невелика подсказка.
— Хорошо. Даю еще одну. Последнюю. Это будет происходить в одном из самых фантастических мест в мире. Город, выросший посреди безжизненной пустыни! И, кстати, у нас билеты в первом ряду. Если бы ты знал, чего мне это стоило… — она внезапно осеклась, увидев, как изменилось выражение его лица.
Белов рывком сел. Пена выплеснулась через край ванны. При этом он случайно задел сигарой поверхность воды, и она погасла, Саша поискал, куда бы ее деть, и после недолгих раздумий положил на столик, рядом со стаканом.
— Лайза! Ты взяла билеты на боксерский матч? Да? Отвечай! — он схватил ее за плечи и встряхнул, как куклу, и отпустил.
Лайзу напугала неожиданная реакция Белова: она просто хотела сделать сюрприз, ни больше и ни меньше. Ведь она всегда проявлял интерес к единоборствам и силовым видам спорта.
— Да, а что? Я думала, тебе понравится эта идея…
— Расскажи мне все, — потребовал Белов.
— Да что такого? Я просто позвонила Теду, и он… Саша, у нас с ним давно уже все закончилось. Это совсем не то, что ты думаешь…
— Лайза! — отмахнулся Белов. — Меньше всего меня интересует этот Тед. Если ты заметила, в ванне места хватает только для двоих. Мы с тобой, при чем здесь Тед? Нет, я имею в виду другое. Почему ты взяла билеты именно на этот бой?
— Не знаю, — искренне ответила Лайза. — Я просто хотела сделать тебе приятное. Мне казалось, тебе понравится. А в чем дело?
Белов смотрел куда-то сквозь нее. Он вспоминал свои странные сны. Может быть, это были подсказки? Чьи и зачем? Нет, чьи — это понятно: Фила! Независимо от того, существует ли он где-то в другом измерении или это порождение его подсознания — не важно! В любом случае, это знаки судьбы, к которым стоит прислушаться. Нет, а Лайза-то какова? Как она проинтуичила! Значит, все не случайно: их встреча в Красносибирске, и гонка на снегоходе, и его приезд в Штаты, и то, что она взяла билеты именно на этот матч! От этой мысли ему стало легче на душе, и он ободряюще подмигнул Лайзе.
Наверное, этот твой Тед — отличный парень. При оказии поблагодари его от моего имени. И, наверное, сейчас он мне завидует. Должен завидовать. И будет завидовать всегда, потому что лучше тебя нет девушки на свете.
— Саша… — Лайза бросилась на него сверху рыбкой, выплеснув из ванны на пол море воды и пены..
«Персик или клубника? — подумал Саша. — Что за разница?» Больше он об этом не вспоминал. Было не до того…
Гараж в Нью-Джерси, куда они приехали следующим утром, произвел на Лайзу неприятное впечатление. Это запущенное сооружение больше напоминало примитивный ангар. Высокие покосившиеся ворота, крыша из ржавого рифленого железа. Перед входом — огромная лужа воды, поблескивавшая радужными разводами. Белов с Лайзой вышли из такси. Саша достал саквояж, расплатился с водителем и отпустил такси.
— По-твоему, в таком месте может быть подходящая машина для романтического путешествия? — недоверчиво спросила Лайза.
— Именно в таком. Интернет — великая вещь. Я все узнал заранее.
Лайза покачала головой;
— Ну что же? Тебе виднее.
Из гаража вышел невысокий толстый человечек в синем замасленном комбинезоне., К уголку рта прилипла дымящаяся сигарета без фильтра.
— Мистер Робертсон? — спросил Белов.
Человечек вытер руки ветошью и ловко перебросил сигарету языком в другую сторону рта.
— Да. Кто меня спрашивает?
— Я по поводу машины. Я отправлял заявку по Интернету…
— О-о-о! — воскликнул человечек и всплеснул руками. Затем повторил. — О-о-о! Так вы приехали, чтобы забрать мою крошку?
— Э-э-э… Насколько я понимаю, вы сами выставили ее на продажу… — сказал Белов,
— Это трагедия, — человечек задрожал, словно готов был вот-вот расплакаться. — Моя крошка… Идемте, — он махнул рукой и скрылся за воротами.
Белов и Лайза переглянулись и пошли в гараж за мистером Робертсоном. Внутри было темно и грязно, в бетонный пол намертво въелось отработанное машинное масло. Напротив входа лежала груда старых деталей; слева — куча разномастных покрышек. Человечек подошел к раздвижным дверям в дальнем углу гаража и с грохотом откатил створку.
— Проходите сюда! — сказал он.
Хозяин зажег свет, и Белов с Лайзой увидели небольшое чистое помещение. Посередине стоял автомобиль, накрытый огромным белоснежным полотнищем.
— Ох, моя любовь! — запричитал мистер Робертсон. — Смотрите! — Он убрал руки за спину, словно боялся, что они сами, помимо его воли, схватят белую материю и оставят на ней множество грязных отпечатков.
Белов подошел ближе, приподнял край полотнища.
— Это она? — спросил он хозяина.
— Классика! — гордо сказал он. — Модель шестьдесят пятого года выпуска, V-образный восьмицилиндровый двигатель, триста шестьдесят лошадиных сил… Карбюратор и клапана я отрегулировал. Масло залил новое, все резинки и сальники поменял… Эх! — Мистер Робертсон в сердцах махнул рукой и отошел от машины на два шага, поедая ее глазами.
— Шестьдесят пятый год выпуска, — повторил Белов. — А что, этот музейный экспонат еще и ездит?
— Ездит? — хозяина гаража затрясло от обиды; Белов подумал, что его вот-вот хватит удар. — Она не умеет ездить! Она летает!
— Посмотрим.
Белов стянул полотнище, и Лайза увидела стремительный силуэт спортивного двухместного автомобиля, припавшего к земле перед прыжком. На фоне серебристого кузова хрустальные чаши фар и рубиновые фонари стоп-сигналов смотрелись великолепно. Широкие покрышки напоминали мощные мягкие лапы хищника.
— «Шевроле-Корвет Стингрей», — сказал Белов и повернулся к Лайзе. — Тебе нравится?
Девушка стояла, не зная, что и ответить. Нравится ли ей? Конечно! Чертовски нравится! Этот образ был для нее родным и узнаваемым. Фотографии «Стингрея» не сходили с календарей и обложек; самые шикарные парни в кино ездили на этой машинке, и даже один телевизионный сериал был целиком посвящен легендарному автомобилю.
— У вас в России есть поговорка о принце на белом коне, — сказала она, ласково поглаживая белый бок машины. — Так вот, у нас это парень на серебристом «Стингрее».
— Отлично! — Белов повернулся к хозяину. — Мистер Робертсон! Пойдемте, решим кое-какие вопросы.
Они ненадолго удалились, оставив Лайзу одну. Девушка, как завороженная, ходила вокруг спортивного автомобиля. Она думала о том, что эта машина как нельзя лучше подходит для романтического путешествия.
Белов вернулся — с ключами в одной руке и множеством документов в другой.
— Мы готовы! — сказал он и открыл перед Лайзой дверь.
Ей пришлось согнуться в три погибели, чтобы протиснуться в салон. Посадка в спорткар занятие не из легких, но зато очень приятное. Кабина была тесной и больше смахивала на кокпит самолета. Саша откинул вперед водительское сиденье; открылся люк в небольшое багажное отделение. Белов сунул туда саквояж и документы, сел за руль. После поворота ключа двигатель мгновенно ожил и басовито загудел.
— Лайза! — сказал Белов. — У нас с тобой впереди — две недели! Две сумасшедшие, незабываемые недели!
Он осторожно вывел машину во двор, миновал непросыхающую лужу и, выехав на дорогу, утопил педаль акселератора. «Стингрей» рванул вперед, как пришпоренный. Седоков вдавило в спинки кресел, и Лайза воскликнула от испуга и удовольствия.
— Хочешь быть моим штурманом? — спросил Белов, переключая скорость.
— Боюсь, тогда мы приедем не туда, куда надо!
— Этого не может быть! Потому что мы сами пока не знаем, куда едем!
Ворвавшийся в салон ветер растрепал каштановые волосы Лайзы. Но ей показалось, что это не ветер, а само счастье упругой волной ворвалось наконец-то в ее спокойный уютный мирок и закружило в непредсказуемом вихре приключений.

VIII

Сергей Степанцов поставил стакан с соком рядом с телефоном на столе гостиничного номера. Рука у~не-го дрогнула, хотя он и пытался всячески скрыть свое волнение: несколько капель попали на столешницу. Ситуация и впрямь складывалась идиотская. До боя оставалось всего два дня. Считанные часы, каждый из которых — на вес золота и в прямом и в переносном смысле. И все эти часы Сергей был вынужден переживать и волноваться из-за тренера, который ушел позавчера из номера и больше не вернулся. Это было на него не похоже.
— Где он? Где он может быть? — в который раз расстроенно повторял Сергей.
Альберт Назимов, его личный врач и секундант, лишь недоуменно развел руками.
— Черт его знает…
Вадим Анатольевич Савин тренировал Степанцова уже двенадцать лет. Он был первым, кто сумел разглядеть задатки чемпиона в долговязом пареньке. Надо открыто признать, если бы не мудрое наставничество Савина, то Сергей так и ходил бы в перворазрядниках. Или как максимум стал бы кандидатом в мастера.
Однако он сразу взялся за парня и заставил его работать на пределе своих возможностей; Савин показал ему, где находится этот предел. Гораздо выше, чем Сергей мог себе вообразить. Это была честная, долгая и очень тяжелая работа; а перед чемпионатами и кубками — работа на износ. Но тренер, как умелый жокей, знал, когда надо пришпорить, а когда достаточно и просто потрепать по шее. И Сергей работал, удивляясь, откуда у него берутся силы. Савин сразу стал ориентировать его на профессиональный бокс.
— Любители — это фуфло! — говорил он. — У них даже раунды — всего по две минуты. Запомни, мой мальчик: настоящий бокс начинается после третьей минуты.
Савин заставил пройти Сергея через многое. В любительском боксе он даже не подозревал, что могут существовать такие нагрузки; а то, что человек способен их переносить и при этом оставаться в живых, вообще казалось невероятным. К такому ответственному событию, как бой за звание претендента на мировую корону, требовалась особая подготовка, Не столько физическая, форму Сергей _стал набирать еще три месяца назад, сколько, психологическая.
На этот бой нужно было настроиться и выйти на ринг, пребывая на пике нервного возбуждения. Ни часом раньше, ни часом позже — именно в момент, когда нога коснется настила ринга. Довести себя до состояния бойцового пса, который не видит ничего вокруг, кроме соперника, но при этом — оставить разум холодным и незамутненным. По крайней мере, на какое-то время, поскольку, по утверждению великого Тайсона — Железного Майка: все тщательно продуманные и проработанные планы рушатся после первого сильного удара.
Сергей это знал. И тем более длительное отсутствие тренера казалось ему странным. Сергей вздрогнул, и лишь спустя долю секунды понял отчего. На столе в гостиничном номере громко зазвонил телефон. Степанцов снял трубку.
— Да…
— Привет! — голос Савина почему-то звучал гулко, как будто он говорил в стеклянную банку. — Я в порядке, скоро вернусь…»
— Вадим Анатольевич, где вы? — Сергей не выдержал и закричал, но в трубке раздались короткие гудки.
Тренер уже повесил трубку Степанцов закрыл глаза и досчитал до десяти. Если бы он этого не сделал, то наверняка расколотил бы ни в чем не повинный аппарат к чертовой матери, а лучше — выбросил бы его в окно, прямо с шестнадцатого этажа вниз, в бассейн.
Они жили в апартаментах гостиницы «Тадж-Махал» при одноименном казино. В зале «Тадж-Махала» и должен был состояться бой. Но сейчас ни высокие потолки, ни яркие ковры с абстрактным узором, ни суперсовременные кресла, ни роскошный вид из окна, — ничто из этого не радовало глаз. Потому что Сергей не мог думать ни о чем другом, кроме как о тренере.
— Что он говорит? — заволновался Назимов.
— То же самое. «Со мной все в порядке. Скоро буду», — Степанцов медленно положил- телефонную трубку на рычаги. — Попробуй, позвони ему еще раз на мобилу.
Альберт нервными движениями набрал номер, долго вслушивался в длинные гудки, затем нажал на кнопку отбоя.
— Выключен… Он это сделал специально, чтобы связь была односторонней.
Сергей несколько раз обошел вокруг стола. Затем он бросился в глубокое мягкое кресло и обхватил голову руками.
— Послушай, Алик, ты понимаешь, что вообще происходит?
— Не имею ни малейшего понятия, — честно ответил Назимов.
— Может, все-таки позвонить в полицию?
— Он же сказал, что не надо. И потом — нам лишняя шумиха ни к чему. Бой окажется под угрозой срыва.
— Он и так уже под угрозой срыва! — в отчаянии воскликнул Степанцов.
Назимов взял со стола недопитый стакан сока, подошел к Сергею и протянул ему стакан.
— Подожди, выпей и не паникуй. Анатольич сказал, что вернется? Значит, вернется.
Степанцов залпом допил сок, не почувствовав вкуса.
— Ты кого сейчас успокаиваешь? Себя или меня?
— Нас обоих, — примирительно сказал Альберт. — Давай так. Если завтра утром не объявится — заявляем в полицию. А пока — постарайся успокоиться.
Степанцов машинально кивнул.
— Сегодня больше ничего тяжелого не ешь, — продолжал врач. — Фрукты и соки — без ограничений. Я бы тебе советовал посмотреть какое-нибудь кино. Легкий боевик, что-тов этом духе… — он вышел из комнаты.
Сергей взял пульт и стал нажимать на кнопки, переключая каналы кабельного телевидения. На одном из них он увидел кадры своего любимого фильма — «Криминальное чтиво». Там как раз герой Брюса Виллиса, тоже, кстати, боксер. А что если… Сергей выключил телевизор и отшвырнул пульт — настолько поразило его это совпадение.
— Альберт! — окликнул он.
Врач появился на пороге гостиной.
— А что, если это те самые… Как их? Помнишь, приходили?
Назимов пожал плечами. Он хорошо помнил тот визит…

IX

Это было ровно неделю назад… Около восьми часов вечера в их номере раздался звонок от портье.
— К вам господин Буцаев. Он говорит, что хочет выразить свое восхищение и познакомиться с земляком.
Савин и Степанцов переглянулись. Принимать никого не хотелось, но и отказывать землякам было нехорошо. Все-таки. профессиональный бокс — это
спорт и шоу одновременно; боксер обязан быть звездой и общаться со своими поклонниками.
— Попросите господина Буцаева подняться к нам, — сказал в трубку тренер.
Через несколько минут в дверь деликатно постучали. Савин открыл: на пороге стоял высокий красавец-брюнет в белом костюме и того же цвета широкополой шляпе. Рядом с ним — тощий лысый коротышка, совершенно терявшийся на фоне шикарного спутника.
— Позвольте отрекомендоваться: Буцаев Роман Остапович! — сказал мужчина в белом и посмотрел на коротышку.
Затем, видимо, решил, что тот не заслуживает отдельного представления, и вальяжно, даже торжественно проследовал в апартаменты. Они расселись в креслах. Буцаев с величайшей осторожностью, как будто это было живое существо, снял шляпу и обеими руками положил ее себе на колени. Четверть часа подряд итальянистый красавец в белом костюме с идеально наглаженными брюками сыпал комплиментами и сверкал бриллиантами на длинных холеных пальцах. Почти весь разговор Степанцов пропустила мимо ушей. Он только поддакивал и кивал, когда интонация гостя становилась утвердительной.
И только когда Савин, утомленный бессодержательной речью гостя, стал демонстративно поглядывать на часы, Буцаев вдруг резко изменил тон беседы.
— Поразительно, как порой несправедливо устроен этот мир! — изрек он и сокрушенно покачал головой. — Я навел о вас кое-какие справки… Вы знаете, что на вас делают очень высокие ставки?
Тренер расплылся в довольной улыбке и сказал, что те, кто так делает, поступают совершенно правильно. Потому что Сергей обязательно побьет Хьюитта.
— Очень на это надеюсь, — подхватил Буцаев. — Но ведь ваш гонорар в случае победы постыдно мал, не так ли?
— Что поделаешь? — развел руками Савин. — Бой пока еще не титульный, только зазвание претендента. Как бы то ни было, гонорар в случае поражения будет еще меньше. Мы настроены на победу, — боксер и тренер переглянулись. — Мы всегда на нее настроены.
— Весьма похвально, — сказал Буцаев. — Но, знаете, вы могли бы неплохо заработать, если бы… мы сумели договориться.
Сергей не сразу понял, в чем суть предложения красавца, но, судя по тому, как напрягся Савин, Буцаев говорил что-то не то. Нечто такое, что очень не понравилось тренеру.
— Мы не идем ни на какие договоренности перед боем, — жестко сказал Савин. — И вообще, Роман Остапович, я думаю, что не стоит даже обсуждать эту тему. Простите, у нас режим. Вам пора идти.
Буцаев вздрогнул: кровь бросилась ему в лицо, но он сумел взять себя в руки. Эти простаки, пока не знают, с кем имеют дело..
— Это просто бизнес, — сказал он мягким, вкрадчивым голосом. — То, что я предлагаю, в ваших, поверьте, интересах.
Тренер встал, подошел к двери, открыл ее и показал Буцаеву на выход.
— Спасибо за предложение, но мы не готовы его рассматривать.
Буцаев снял с колен белую шляпу, смахнул с нее воображаемую пылинку и водрузил на голову. На пороге он остановился.
— Очень жаль, что вы не готовы. Причем это в большей степени относится к вам, чем ко мне. Просто вы пока этого не понимаете.
— До свидания, — пробурчал тренер и бесцеремонно захлопнул дверь перед самым его носом.
До Сергея не сразу дошла суть происходящего. Он в это время был в другом месте: мысленно прокручивал последние бои своего противника. Хьюитт был
неудобным соперником — левшой, да к тому же очень длинноруким и с блестящей реакцией.
— Так зачем он приходил? — спросил Сергей тренера.
— Этот подлец хотел, чтобы ты лег, — ответил Савин.
— А-а-а… — сказал тогда Степанцов и тут же выбросил эту чушь из головы.
Но теперь, в свете исчезновения Савина, давешний разговор приобретал совсем другое значение и вес. Тот пижон в белой шляпе оказался человеком дела. Альберт медленно прошелся по комнате, постукивая кулаком о ладонь. Остановился перед сидевшим в кресле Сергеем.
— Ты думаешь, это Буцаев? — спросил он боксера. — Вполне может быть. Меня смущает только одно: что он больше не объявлялся. Отметился и пропал. Если Анатольич у него, то почему он не выдвигает никаких требований? Почему он на него давит, а не на тебя. Он ведь давно уже мог продиктовать тебе свои условия. В чем суть игры?
— Не знаю, — растерянно произнес Степанцов.
— То-то и оно. Ты давай не гони волну. Подождем до утра, ладно?
— Окей. Похоже, ничего другого нам не остается, — согласился расстроенный Степанцов. — Но я все-таки не понимаю, что происходит?
Сергей никак не мог разобраться в своих чувствах и был совершенно сбит с толку. На ринге он привык встречаться с противником лицом к лицу. Но то, что творилось сейчас, никак не напоминало единоборство. Скорее, бои без правил.
Раньше тренеру удавалось ограждать его от закулисных интриг: в профессиональном боксе, как и в любом другом виде спорта, их всегда хватает. А теперь — Савин пропал сам. И поэтому Степанцов пребывал в глупой растерянности. Между тем до боя оставалось всего два дня. И Сергей понимал, что он — не готов.

X

Первая неделя отпуска прошла, как сон. Из Нью-Йорка они поехали на запад, в Йеллоустонский национальный парк. Огромный парк занимал территорию, принадлежавшую сразу трем соседним штатам: Вайоминг, Айдахо и Монтана. Лайза рассказала Белову, что все это — исконные территории индейских племен, по именам которых и названы сами штаты. Лайза знала о Йеллоустоне не так уж и много. Она была здесь только один раз — в раннем детстве; с тех пор прошло почти двадцать лет.
В свою очередь, Белов продемонстрировал незаурядную эрудицию; он сходу прочитал ей лекцию о достопримечательностях Йеллоустона, особенно о здешних всемирно известных гейзерах. Естественно, трепетное отношение Белова к гейзерам ее не удивило. Ведь он уже давно с упорством одержимого коллекционировал все, что связано с вулканической деятельностью.
Но, как ни странно, Лайзе очень нравилась эта черта его характера стремление во всем пойти до конца, докопаться до самой сути. Было в этом что-то очень мужское и очень русское. Иной раз Лайза ловила себя на мысли, что она сильно изменилась под влиянием Саши. Он позволил ей посмотреть на себя и на Америку со стороны. Бывали даже случаи, когда она, прежде чем ответить на простой и, казалось бы, очевидный вопрос, сначала задумывалась, а что сказал бы на это Белов?
Лайза злилась на себя; ей казалось, что она теряет свою самость, свою индивидуальность. Но потом при-шла к выводу, что перемены, происходящие в ней, — совершенно естественны и обусловлены самой природой. Разве женщина не подобна жидкости, принимающей форму сосуда? Она тут же поймала себя на мысли, что если бы эта крамола стала достоянием гласности, американские феминистки подстерегли бы ее темным вечером и разорвали на части.
Бог с ними. Главное, что Белов ей дает ощущение надежности и постоянства. А это, пожалуй, главное, что нужно женщине, — плечо, на которое всегда можно опереться. Лайза успокоилась, когда поняла, что чувствовать себя любимой женщиной Александра Белова ей нравится ничуть не меньше, чем быть Лайзой Донахью. А иногда даже больше.
Они пересекли континент менее чем за два дня. Белов, казалось, был сделан из железа. Он буквально сливался с рулем, не чувствуя усталости. Иногда Лайза думала, что ее «Тойота» значительно выигрывает по части комфорта… Но у «Стингрея» было другое преимущество — репутация грозного пожирателя километров, которая полностью соответствовала действительности!
Прав был мистер Робертсон: эта машина не умела ездить. Она, как птица, была создана для полета. «Стингрей» со свистом вспарывал тугой встречный воздух, распугивая конкурентов на своей полосе густым утробным басом многолитрового движка, тогда как встречные машины шарахались от одного его вида. И Белов радовался как ребенок. Его захлестывал адреналин от сознания, что под ногой — табун в триста шестьдесят лошадей, и одного легкого нажатия на педаль достаточно, чтобы они вырвались на волю и понесли.
Они остановились на короткую ночевку в придорожном мотеле. Но, как и предсказывала Лайза, по-
тратили ночь не на сон, а на занятия любовью — такие яростные и ожесточенные, что под утро они больше смахивали на военные действия. Едва рассвело, Белов посадил шатавшуюся от усталости Лайзу в машину. Он налил в термос отвратительный по виду и запаху, но зато очень крепкий кофе из автомата, и сел за руль. «Стингрей», как и его новый хозяин, изнывал от нетерпения продолжить эту сумасшедшую гонку.
Снова замелькали Дорожные указатели, белые штрихи разметки и живописные пейзажи. Саша, как одержимый, мчался вперед, выжимая из двигателя если не все триста шестьдесят лошадиных сил, то уж двести восемьдесят — это точно. К вечеру они приехали в Йеллоустон. Переночевали в местном мотеле, оставили «Стингрей» на стоянке, и утром, взяв лишь рюкзаки, отправились вглубь парка.
Молодой сотрудник парка сказал, что есть свободные хижины и, если они не хотят спать под открытым небом, что тоже неплохо, можно снять хижину Белов спросил, какая из свободных хижин расположена ближе всего к пику Друидов. Служитель развернул перед ним карту и пометил ближнюю хижину красным маркером. Саша оплатил аренду домика, страховку и стоимость входа в парк. Сотрудник строго-настрого предупредил, что в национальном парке запрещается наносить какой бы то ни было урон живой природе.
— А если я встречу медведя? Ведь они у вас тут водятся? — спросил Белов.
— Да, медведи — наша гордость, — ответил тот. — Они у нас двух видов: гризли и барибалы. Но охотиться на них строжайше запрещено.
— А что делать, если они захотят меня съесть? — поинтересовался в шутку Белов.
— В этом случае пожелайте им приятного аппетита, — сострил туземец. — И постарайтесь, чтобы на вашей одежде было как можно меньше пуговиц; от пуговиц у медведей портится пищеварение.
Белов с Лайзой рассмеялись, поблагодарили молодого человека и пошли вперед, придерживаясь тропы, указанной в карте. К счастью, в парке все было организовано на славу; через каждые сто-двести метров стоял указатель, через каждый километр — будка экстренной связи. За шесть часов ходьбы им дважды попался конный смотритель парка и один раз — пеший. Во всех трех случаях смотрители приподнимали смешную форменную шляпу и вежливо интересовались, не могут ли они чем-нибудь помочь.
В полдень Белов с Лайзой устроили привал. Сначала они подкрепились сэндвичами с тунцом, полчаса отдохнули и снова двинулись к хижине. Солнце стремительно катилось к горизонту, задевая верхушки могучих деревьев, синевших вдали. Немного севернее к небу поднимался выпуклый горб, поросший странной растительностью, имевшей коричневато-рыжий оттенок.
— Это и есть пик Друидов, — пояснил Белов. — Пик Друидов — более позднее американское название, но суть оно передает верно. Для индейцев это место было священным. Посещать его разрешалось только вождям и шаманам, посторонним вход был воспрещен. Там, разложив огромные костры, чей дым, подобно столбам, подпирал высокое небо, они беседовали с духами Великих Воинов, ушедших в иной мир. Спрашивали у них совета и просили поделиться силой. Вот так.
Лайза догадывалась, что в отношении Саши к древним жрецам есть что-то очень личное. Она судила об этом по татуировке на плече: у него был выколот кельтский крест, но допытываться не стала, только поинтересовалась, пойдут ли они туда.
— Конечно, — ответил Белов, — мы же друиды. Раньше я был воином, а теперь — посредник между нижним и верхним миром.
Лайза ничего не поняла из того, что он сказал, но уточнять не хотелось. Усталость не располагает к откровенным беседам. Поэтому она просто спросила:
— А я? Тоже — посредник?
— Ты — моя женщина, — не задумываясь, ответил Белов. — Разве этого не достаточно?
— Мне вполне достаточно, — сказала Лайза.
— Думаю, что и обоим мирам — тоже…
Белов замер, вглядываясь в даль. Над пиком курилась легкая дымка, и от этого казалось, будто он — живой. Не застывшая каменная глыба, а спина гигантского, невиданного медведя, изготовившегося к прыжку
На следующее утро, почти с рассветом, Белов, как и обещал, поднял Лайзу и, не обращая внимания на ее вялые протесты, потащил к пику Друидов. Первое, что произвело неизгладимое впечатление на Лайзу, — это совершенно особая тишина. Абсолютная, космическая…. Ее страшно было нарушать, и они шли молча несколько часов подряд. Казалось, даже сухие ветки не хрустели у них под ногами — просто беззвучно разламывались, и все. Саша ушел вперед, а девушка замешкалась, разглядывая неимоверно красивый ландшафт.
Толстые корявые стволы низких деревьев напоминали причудливые фигурки карликов, застывших в позах страдания. Здесь не было зелени; вся хвоя на деревьях имела коричневато-рыжий оттенок. Кроме того, Лайзе показалось, что земля под ногами какая-то подозрительно горячая. Она остановилась, потрогала почву рукой и вскрикнула. Белов тут же среагировал на ее голос и бегом вернулся к ней.
— Что случилось?
— Саша! Она… горячая, — испуганно пожаловалась Лайза, указывая себе под ноги.
На Белова это открытие не произвело никакого впечатления. Он принялся ей втолковывать, что так и должно быть. Иеллоустон — место повышенной вулканической активности. Точнее, все действующие вулканы давно потухли, но магма все еще подступает к коре достаточно близко, Магма — это многие тысячи градусов. Оттого и земля нагревается. Оттого и гейзеры бьют. Это как чайник со свистком. Огонь — магма — нагревает воду, вода закипает, превращается в пар и ищет выхода. Потом — мощным потоком извергается наружу. Затем подземные пустоты постепенно наполняются новой водой, и все повторяется заново. Поэтому гейзеры извергаются циклично. По ним можно часы проверять.
— У тебя, кстати, голова не кружится? — заботливо спросил он.
Лайза прислушалась к своим ощущениям и сказала, что пока нет, все в порядке.
— Если почувствуешь что-то не то, сразу скажи. Из трещин в земле могут выходить вулканические газы.
— Саша… — встревожилась Лайза. — Может, не пойдем на пик?
Белов, к ее удивлению, не стал спорить, наоборот, сразу предложил вернуться в хижину.
А потом я поднимусь сюда один, хорошо? — он вопросительно посмотрел на нее.
Его упрямство вызвало в Лайзе раздражение и что-то вроде ревности. Значит, он может обойтись без нее? Она ему уже не нужна? Она почувствовала, что сама потихоньку превращается в гейзер. «Как он сказал? Чайник со свистком? Похоже, я сейчас начну свистеть!»
— Саша! Это обязательно? Ну, вот это все. Доказывать кому-то, что тебе наплевать на риск и опасность… Лезть на какой-то пик… Тебе не кажется, что в этом — чересчур много мальчишеского?
Белов задумался — на этот раз надолго. Они стояли и смотрели на фантастический, словно перенесенный сюда с другой планеты, пейзаж: залитые ярким светом желто-серые, с вкраплениями коричневого и оранжевого, скалы самых причудливых форм на фоне интенсивно голубого неба.
— Видишь ли, лучик мой, — наконец сказал он. — Жизнь, конечно, сложная штука. Но она, как ни крути, состоит из очень простых ответов на сложные вопросы. И, в конечном счете, все сводится к простому выбору: да или нет? Любишь или не любишь? Боишься или не боишься? Можешь или не можешь? Все очень конкретно, если ты, вместо того, чтобы философствовать и распускать нюни, умеешь принимать решения и действовать. Ты согласна?
— Мне наоборот кажется, что это на грани безрассудства, — не унималась Лайза. — Ради чего мы сейчас так рискуем?
Саша начала доставать эта ситуация. Может, спеть ей «Скалолазку» Высоцкого: «Я спросил тебя, зачем идете в горы вы?» Затем что горы — это преодоление своей слабости, это реперные точки, с которых видна вся мелочность и приземленность нашей повседневной жизни. Потому что это гормоны удовольствия, которые ты вырабатываешь сам, а не получаешь в виде наркоты или алкоголя. Он расстроился: если Лайзе надо что-то объяснять, значит, она от этого не ловит кайфа. Тогда не о чем говорить, есть другие темы для беседы, общие, где им есть что обсуждать.
— Мы сейчас решаем простой вопрос: можем ли мы подняться вдвоем на пик или нет? Ты права, я не могу рисковать тобой. Поэтому давай вернемся.
— А завтра ты пойдешь сюда один?
Белов в ответ только кивнул. Лайза тоже замолчала и ушла в себя. Это длилось около минуты. Все это время они не двигались с места. Саша вдруг подумал, что они достигли точки возврата. Если Лайза сейчас решит вернуться, у них ничего не получится и придется расстаться. Не сегодня, так завтра, но навсегда. А ведь не хотелось бы. Почему же она молчит? Наконец он не выдержал и спросил:
— Ну? О чем ты думаешь?
— Я решаю простой вопрос, — в тон ему ответила Лайза.
— Какой?
— Отпустить тебя одного или идти вместе.
— И что ты решила?
— Попробуй догадаться. — Лайза повернулась и зашагала вверх по узкой извилистой тропинке, с трудом умещавшейся на самом краю пропасти.
Белов почувствовал такое облегчение, будто внезапно перешел в состояние невесомости: в несколько прыжков он догнал Лайзу и положил ей руки на пояс. Она остановилась.
— Я рад, что ты поступила именно так, — сказал Саша, разворачивая ее к себе.
— Я твоя скво, — без всякой позы ответила Лайза, — а ты мой вождь — Белый Медведь. Разве это не прекрасно?
Этот тяжелый для обоих разговор завершился поцелуем примирения. Они сделали очередной шаг друг к другу и стали еще ближе…
Лайза не пожалела, что поднялась на пик: вид отсюда открывался ни с чем не сравнимый. Она испытала одно из самых сильных потрясений в своей жизни. Это было состояние эйфории и благодарности Саше зато, что он настоял на своем и поднял ее над землей. Наверное, нечто подобное испытал Иисус, когда дьявол в пустыне открыл перед ним все дали и царства земные. Только здесь, в горах, было одно царство — дикой природы, а Саша не искушал, а делился, с ней радостью единения..
Лайзе показалось, что у нее выросли крылья, захотелось подойти к краю пропасти, броситься вниз. Это было ощущение, что они одни во всей вселенной. И вся мощь космоса проходит через них, питая планету и заставляя ее крутиться быстрее. Все тело наполнилось легкостью и силой. Лайза едва сдерживала себя, чтобы не закричать от радости и счастья, а потом решила, что стесняться некого. И она запела первую пришедшую в голову песню — негритянскую, в стиле спиритчуел, но, взглянув на Сашу, увидела, что он хмурится.
— В чем дело, Белый Медведь? — спросила она, прекратив петь. — Я слишком громко кричу? Или не попадаю в тональность?
Белов покачал головой.
— Нет, ты тут ни при чем.
— А что случилось?
Не знаю. Я чувствую, что что-то идет не так. От-куда-то исходит угроза. Что-то очень плохое надвигается. Именно сейчас, в этот момент, но я не могу понять, где и что…
— Надеюсь, это не связано с нами? — перестала улыбаться Лайза.
— Нет, за ас можешь не беспокоиться. Между нами существует что-то очень прочное, и с каждым часом оно становится только прочнее. Веда надвигается оттуда, — Белов повернулся к югу и, приставив ладонь ко лбу, стал всматриваться в даль, словно и впрямь мог что-то разглядеть. — Давай спускаться, — после паузы сказал он. — Вечереет. Через час будет совсем темно. — Он взял ее за руку и до самого подножия горы больше не отпускал…
В то последнее их утро в Йеллоустоне Лайзу разбудил горячий солнечный луч. Она села на кровати, тряхнула густыми каштановыми волосами. И только
после этого открыла глаза и огляделась. Белова нигде не было.
— Саша! — позвала она и сказала сама себе: — Молчанье было ей ответом.
Лайза спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и пошла к двери. На ней была любимая пижама с Микки-Маусом. Почесываясь и протирая глаза, Лайза вышла на галерею, окружавшую хижину по периметру.
— Саша! — позвала она и вдруг увидела…
Белов, в белой футболке и голубых джинсах, стоял к ней спиной, сунув руки в карманы. В его позе было что-то от удали хулигана. Лайза заметила, что он стоит босиком на зеленой траве, сплошь усыпанной капельками утренней росы. Все это, до мельчайших деталей, навсегда запечатлелось в ее памяти.
В пяти метрах от Саши, опустив к земле большую лобастую голову с маленькими круглыми ушами, стоял большой, как бегемот, медведь. Цвет его шкуры очень напоминал рыжую растительность на пике Друидов. Медведь стоял неподвижно. Саша тоже не двигался. Это было похоже на стоп-кадр, только не плоский, как в кино, а объемный и очень правдоподобный. До того правдоподобный, что ей стало неимоверно страшно.
— Саша! — закричала Лайза во всю силу своих легких.
Этот крик подействовал, как нажатие кнопки «плей» на пульте видеомагнитофона. Все пришло в движение. Медведь поднялся на задние лапы и заревел. Он обнажил огромные, длиной в палец, клыки и замотал головой. Во все стороны полетели брызги слюны. Тогда Белов раскинул руки и тоже закричал; страшно, грозно, наверное, когда-то так кричали, уходя во время битвы в иной мир, воины айдахо или древние кельты. Он не дрогнул и не побежал.
И медведь не побежал. Но кто-то из них должен был уступить или умереть. Медведь, первым не выдержал взгляда человека. Он медленно встал на четыре лапы, повернулся и побрел с обиженным видом прочь. Лайза, не чуя под собой ног, подбежала к Белову.
— Саша! С тобой все в порядке? Ты цел?
Белов словно очнулся. По лицу его тек пот, как после тяжелой работы. В гладах от напряжения лопнули сосудики и появились красные прожилки.
— Я в порядке. Со мной и не могло ничего случиться.
Лайза разозлилась. Она забарабанила в грудь Белова маленькими крепкими кулачками.
— Ну почему? Почему ты всегда в себе уверен? Рано или поздно это закончится плохо!
Белов нежно обнял ее, поцеловал в шею, ушко и лоб. Ее волосы пахли утренней свежестью. Девушка все еще дрожала от пережитого страха. Да и у него ноги подгибались от напряжения.
— Фил опять приходил, — совсем непонятно объяснил он, прижимая ее к себе. — Кто-то нуждается в моей, помощи. Если это так, со мной не могло ничего случиться.
— Фил? — Лайза окинула взглядом окрестности, словно надеялась встретить незнакомого человека. — Кто это?
— Это мой друг, но ты не сможешь его увидеть. Никогда, — он погладил Лайзу по спине и добавил. — Собирайся. Нам надо ехать.
Лайза не решилась ничего возразить. Теперь, после встречи с медведем, она и сама хотела уехать из Йеллоустона. Обнявшись, они вместе пошли к хижине.
— Куда мы едем, Саша? — спросила Лайза.
— На юг. Так сказал Фил.
— Но ведь мы и так собирались в Лас-Вегас.
Белов улыбнулся.
— Вот видишь, лучик. Все срастается. Значит, мы на верном пути. Я чувствовал, что не случайно меня тянет на Пик Друидов. Это знак, который надо было прочитать, и прочитать правильно. Больше нам здесь делать нечего.
Через час они сели в «Стингрей» и помчались на юг. Их путь лежал в Лас-Вегас.
Лас-Вегас — это город, который никогда не спит. Средоточие мирового азарта. Незыблемая скала, о которую разбиваются мечты о мгновенном обогащении. Город, где люди живут надеждой и дышат не простым воздухом, а смесью веселящего газа, и азарта. Здесь нет времени. Здесь часы под запретом. Когда на раскаленную пустыню опускается ночь, Лас-Вегас зажигает свои великолепные огни, не давая темноте ни единого шанса. Луч мощного прожектора, установленного в казино «Кристалл», вонзается в черное небо на много километров вверх. Его видно даже из космоса.
Улицы Лас-Вегаса заливает абсолютно неестественный-слепящий свет. По тротуарам ходят Элвисы под руку с Мерилин Монро. И еще — в Вегасе неповторимый запах. Нигде в мире больше нет ничего подобного. Это пахнут легкие, шальные деньги. Деньги, ради которых многие готовы на все.

XI

Ближе к полуночи к казино «Тадж-Махал» подъехал черный лимузин «Кадиллак». Он остановился метрах в ста от входа в отель. Водитель не глушил двигатель; легкий парок вырывался сзади из никелированных труб. В салоне, на заднем диване, восседал набриолиненный красавец в белом; роскошная шляпа лежала рядом. Буцаев нежно гладил ее кончиками тонких пальцев, словно шляпа была живым существом.
Напротив него сидел немолодой лысоватый человек с квадратной челюстью. Седые волосы над ушами были аккуратно подстрижены; в них серебрились капельки пота. По одну руку от мужчины сидел Гога, по другую — Хасан. Они крепко держали его за локти, не давая пошевелиться. Роман Остапович посмотрел сквозь затемненное стекло на улицу. Все было спокойно.
— Вот так, Вадим Анатольевич, — сказал Буцаев. — Понимаете, мы все хотим, чтобы было по-нашему. И я, и вы. И даже они, — он показал на своих подручных. — Все верно. Каждый из нас хочет немного изменить мир в свою пользу. С этим как раз все ясно. Проблема заключается в другом: у нас — разные возможности. Вы ведь это уже поняли, не так ли?
Он дождался утвердительного кивка Савина и продолжал.
— Признаться, вы уязвили меня в самое сердце своей несговорчивостью. Я надеялся, что мы сможем уладить все полюбовно. Без этих никому не нужных грубостей и насилия. Но вы не захотели… — Буцаев сделал паузу.
Хасан, усмотрев в этом некий сигнал, сильно ткнул тренера локтем в бок. Несмотря на давнюю привычку к боли, Савин сморщился; из глаз, помимо воли, брызнули слезы; лицо потемнело и покрылось испариной. Он задержал дыхание… Из груди вырвался короткий сток.
— Вы не захотели, — повторил Буцаев, — и мне пришлось пойти на крайние меры. Согласитесь, теперь они вам кажутся эффективными?
Савин молча кивнул.
— Вот видите! Хасан — с виду немногословен, а все же обладает даром убеждения. Правда?
Хасан осклабился. Гога рассмеялся в голос.
— Я вас прекрасно понимаю, — голос Буцаева стал вкрадчивым и даже нежным. — Вы желаете своему подопечному добра, счастья и здоровья. Это вызывает во мне уважение. Вы просто не совсем верно оценили ситуацию и не поняли, в чем же оно заключается, это добро. Но теперь-то, надеюсь, вы видите, как надо поступить? Сделайте, что я вам говорил, и все от этого только выиграют. Я пытаюсь донести до вас одну простую истину: либо будет так, как я хочу, либо вам будет очень плохо. Вам обоим, я имею в виду и вашего воспитанника. Это вам ясно, уважаемый господин Савин? Ясно или нет?
Тренер снова кивнул. Он не мог расцепить плотно сжатых губ, чтобы не застонать.-
— Ну, вот и хорошо. Сейчас вы вернетесь в номер и больше не будете совершать фатальных ошибок. Если же, не дай бог, вам захочется выкинуть какой-нибудь фокус или кунштюк… Учтите, я узнаю об этом первым. И не стройте ненужных иллюзий: ваша жизнь здесь не стоит ничего. Лично я не поставил бы на нее ни цента. Поэтому ведите себя разумно.
Буцаев открыл дверь лимузина. Хасан и Гога подтолкнули Савина к выходу.
Тренер стиснул зубы и, согнувшись от боли&gt; вышел из машины. Дверь за ним захлопнулась. Савина повело в сторону, чтобы не упасть, он оперся обеими руками на «Кадиллак». Лицо Буцаева оказалось прямо у него перед его глазами, буквально в тридцати сантиметрах. Роман Остапович, не отрываясь, смотрел на него поверх опущенного стекла. Затем еле заметно улыбнулся и протянул руку к кнопке стеклоподъемника. Зеркальное стекло медленно поползло вверх. Лимузин плавно тронулся и, набирая скорость, зашуршал широкими шинами по асфальту. Савина развернуло, он чуть было не упал под колеса лимузина.
Через несколько мгновений «Кадиллак» растворился в потоке машин.
— Сука! — прошептал Савин и поковылял к входу в отель.
Степанцов, следуя совету доктора, лег спать. Но сон никак не шел. Он ворочался на широкой кровати с боку на бок. Из соседней комнаты доносилось приглушенное шарканье ног: у Назимова был свой номер, но после исчезновения Савина он переселился к Степанцову. Видимо, и врач тоже не мог уснуть.
В гостиной раздался телефонный звонок. Сергей рывком вскочил с кровати и опрометью бросился туда. В огромной гостиной было темно, и он чуть не столкнулся с Назимовым, уже стоявшим у столика. Телефон продолжал настойчиво звонить. Сергей снял трубку.
Это был ночной портье. Скудных знаний английского Сергею хватило, чтобы понять основную мысль, которую пытался донести до него портье: перед стойкой стоит человек, и его внешний вид не внушает никакого доверия. Но человек утверждает, что является Вадимом Анатольевичем Савиным, тренером Степанцова.
— Передайте ему трубку! — рявкнул Сергей.
— Привет, Серега! — услышал он знакомый голос после некоторой паузы. — Я же обещал вернуться, вот и вернулся. Но меня не пускают. Ты бы не мог спуститься?
Степанцов не дослушал. Он запахнулся в атласный халат, в котором всегда выходил перед боем на ринг, и помчался в коридор. Ему показалось, что лифта пришлось ждать катастрофически долго. Наконец двери кабины открылись, и он забежал внутрь, заставив дамочку в длинном вечернем платье с глубоким декольте взвизгнуть от испуга. Ее спутник, невозмутимый седой джентльмен в смокинге, сказал по-английски:
— Успокойся, дорогая! Чего ты от него хочешь? Это же русский боксер,
Степанцову было не до бонтона. Он повернулся к ним спиной и с силой надавил на кнопку с цифрой «1». Он не замечал, что пританцовывает на месте от нетерпения, исполняя боксерский танец. Вот только противника перед ним не было. В холле первого этажа Сергей сразу увидел Савина. Он бросился к нему, не обращая внимания, что полы халата развевались, обнажая мускулистые ноги и торс. Сухопарая старушка в сиреневом парике и бриллиантовом колье, скрывавшем дряблую шею, остановилась и принялась с наивным удивлением рассматривать Сергея.
Степанцов подбежал к тренеру. Тот выглядел неважно. Цвет лица стал землистым, под глазами залегли темно-синие круги; Савин был напряжен, словно ему приходилось терпеть сильную боль, но, по крайней мере, никаких внешних повреждений Степанцов не заметил. Сергей бережно обхватил тренера за талию, и Савин вскрикнул от его прикосновения.
— Анатольич, что с тобой? — сочувственно спросил Степанцов.
— Ничего, ничего… Все в порядке. Немного ушибся, — ответил Савин.
Сергей деликатно взял его под руку и повел к лифтам.
— Может быть, вызвать врача? — вежливо поинтересовался портье. _
Савин резко обернулся.
— Ничего не надо! — сказал он раздраженно. — У нас есть свой врач. К тому же ничего страшного не произошло.
Но его тон не оставлял никаких сомнений в обратном: теперь Сергей знал наверняка, что все-таки кое-что произошло.
В номере Назимов хотел осмотреть Савина, но тот лишь отмахнулся.
— Отстань! Не до тебя!
— Анатольич, — Сергей тщетно пытался поймать взгляд тренера. Савин все время отводил глаза. — Анатольич, в чем дело? Расскажи, что случилось? Мы тут два дня…
— Я все сказал по телефону. Встретил земляков, ну и… засиделись.
— Ты же сам понимаешь, что несешь чушь! — взорвался Сергей. — Почему ты не хочешь ничего рассказать?
— Потому, что мне нечего рассказывать. Тебе — нечего!
Савин подошел к окну и стал смотреть вниз, на лазурную гладь бассейна, подсвеченного изнутри разноцветными огнями. Сергей подошел и встал рядом.
— Анатольич… — сказал он. — Это тот самый? Буцаев?
Савин молчал.
— Что, он тебя?.. — Степанцов, не найдя нужного слова, имитировал правой рукой удар в челюсть.
— Я не хочу об этом говорить! — отрезал тренер. Он провел рукой по отросшей за два дня щетине, — Сейчас мне надо привести себя в порядок и отдохнуть. — Он развернулся и направился в ванную комнату.
— Анатольич! — остановил его Сергей. — Что-то… изменилось?
Савин вздрогнул. Степанцову даже показалось, что он втянул голову в плечи.
— Ничего не изменилось, — не оборачиваясь, ответил тренер. — Все осталось по-прежнему. Будем действовать по намеченному плану. Завтра последняя тренировка перед боем, и я хочу, чтобы ты провел ее как следует. Поэтому ложись спать!
Он зашел в ванную и захлопнул за собой дверь. Щелкнул замок. Сергею показалось, что он слышит сдавленные стоны. Он подошел к двери, но шум льющейся воды скрывал все прочие звуки. Однако теперь он немного успокоился. Мысли о предстоящем бое снова вышли на первый план. Сергей вернулся в спальню и без сил повалился на кровать. Напряжение последних двух дней постепенно отпускало. Несколько минут он смотрел в темноту, а потом и сам не заметил, как заснул.
На следующий день они провели тренировку. Как и положено перед боем, работали в щадящем режиме, особое внимание уделяя технике и тактическим тонкостям. Соперник Степанцова, Норман Хьюитт, был высоким чернокожим атлетом с непомерно длинными руками. Кроме того, он был еще и левшой.
Строить тактику боя в таких условиях приходилось следующим образом: уходить от ударов влево, закручивая движение по часовой стрелке, ни в коем случае не отходить назад по прямой и почаще бить в туловище. Коронный удар левши — в печень. Именно этого и надо было опасаться больше всего. Удар в печень — самый болезненный в боксе; акцентированный удар это стопроцентный нокаут.
— Он будет все время наседать на тебя, — говорил Савин. — Физика у него неплохая, в скорости он тебя превосходит, но по выносливости ты первый. Если сумеешь измотать его до шестого раунда, победа, считай, у тебя в кармане.
Всю тренировку тренер простоял за канатами ринга. Он даже не надел «лапы», попросил Назимова заменить его. Доктору с непривычки было нелегко принимать удары Сергея, пусть и смягченные двойным слоем поролона. Все-таки когда бьет полутяж, уже не до смеха.
— Помни, на дистанции тебе ничего не светит, — втолковывал Савин. — Сближайся, но только под удар. Все атаки начинай с правой. Троечку — правой в голову, левой по корпусу, правой в голову, нырок и отход вправо. Если проведешь несколько хороших ударов по туловищу, он волей-неволей остановится. Вот тогда уже сможешь выцелить его и поймать. Скорее всего, завершать будем в голову. Хотя может и нет. По ходу сориентируемся, я тебе подскажу.
Степанцов соглашался. За годы совместной работы с Савиным он научился безоговорочно доверять тренеру, потому что знал — любая установка Анатольича, какой бы спорной она ни казалась в пылу борьбы, непременно срабатывала.
Затем Назимов поставил бойца на весы и обнаружил, что его вес находится у самой верхней границы. Сергей натянул несколько маек, сверху — плотную толстовку с капюшоном и начал прыгать со скакалкой и отжиматься. Пот лил с него ручьями, впитываясь в одежду. Необходимо было создать небольшой запас, чтобы на утреннем взвешивании не возникло ненужных осложнений. Сергей устал и, чтобы немного отдохнуть, ходил по рингу. Улучив момент, когда рядом с Савиным никого не было, он подошел и спросил:
— Анатольич! Скажи, что все-таки с тобой случилось?
Тренер посмотрел куда-то вдаль, поверх его головы.
— Завтра, Сергей. Хорошо? После боя. А сейчас лучше не задавай никаких вопросов. Работай.
Степанцов пожал плечами, взялся за скакалку и приступил к упражнению…

XII

Белов с Лайзой приехали в Вегас поздно вечером накануне боя. Они остановились в отеле «Кристалл». Белов хотел снять апартаменты, но оказалось, что все дорогие номера забронированы; слишком много приехало желающих полюбоваться интересным поединком. Пришлось довольствоваться самым дешевым номером.
— Зато у нас будут лучшие места, — сказала Лайза Белову.
Саша спросил у портье, где остановился русский боксер и можно ли его навестить.
— Одну минутку, — сказал портье и набрал номер коллеги в «Тадж-Махале». — К сожалению, нет. Они с тренером закрылись в номере и просили не беспокоить.
— Ну что ж, — Белов повернулся к Лайзе, — значит, увидим его завтра вечером, во время боя.
В лифте они были одни. Лайза прильнула к нему и прошептала на ухо:
— Ты не хочешь поступить, как этот боксер?
— То есть?
— Запереться в номере?
— Это отличная мысль, — ответил Белов. — Устроим спарринг?
Лайза многозначительно кивнула. В глазах ее вспыхивали веселые искорки.
— Лайза Донахью, — начал Белов официальным тоном. — Позвольте мне выразить вам свою глубокую признательность за весомый вклад в дело укрепления дружбы и сотрудничества между российским и американским народами.
— Господин Белов! — тонкие пальчики Лайзы скользнули в щель между пуговицами его рубашки. — Со своей стороны, я нахожу это сотрудничество весьма конструктивным. А может быть, — будущее покажет — и плодотворным.
Саша крепко обнял Лайзу.
— Знаешь, что я сделаю в первую очередь, когда мы войдем в номер?
— Догадываюсь, — ответила Лайза, целуя его в подбородок.
Белов покачал головой.
— Нет. Это — во вторую. А в первую — найду табличку «Не беспокоить», пририсую двадцать восемь восклицательных знаков и повешу на дверь!
— Господин Белов! — усмехнулась Лайза. — Вынуждена признать: у вас сугубо аналитический склад ума. Когда дело касается стратегии, вам просто нет равных.
— Госпожа Донахью! Не стоит себя недооценивать. У вас тоже есть сильные стороны! — и он по-хулигански ущипнул ее чуть ниже спины.
Лайза широко открыла глаза, воскликнула: «Ах, вот вы как?» и, обвив его шею, запрыгнула на Белова; ему ничего не оставалось, кроме как подхватить ее свободной рукой.
Смеясь и дурачась, они вывалились из лифта и пошли (точнее, Белов понес Лайзу) в номер. Им было легко и свободно. Они вели себя, как влюбленные подростки в семнадцать лет, ничуть не смущаясь тем, что им уже далеко не семнадцать. Сейчас это не имело никакого значения. На следующий день все изменилось…
«Тадж-Махал» готовился к бою. Поединок был назначен на семь часов вечера. Техники проверяли исправность мощных софитов, укрепленных под высоким потолком. Служители обходили ряды, пробуя, не-шатаются ли где пластиковые стулья. Конечно, «Тадж-Махал» не стадион, а боксерский поединок не бейсбольный матч, но вероятность того, что болельщики, не придя к единому мнению, начнут мутузить друг друга отломанными сиденьями, была довольна велика. Огромные, похожие на матерых самцов гризли, секыорити обходили зал, заглядывая в каждый укромный уголок.
Наверху, в комментаторской кабине, звукорежиссеры колдовали над пультами. Ожидалось, что бой будут транслировать несколько общенациональных каналов и как минимум четыре сети кабельного телевидения. В половину шестого в зал спустился владелец казино и отеля Майк Боумен — импозантный мужчина средних лет. Он лично обошел ринг, пока еще накрытый огромным квадратным флагом с логотипом «Тадж-Махала», проверил места для боковых судей, телеоператоров и почетных гостей. В пустом зале стояла гулкая тишина.
Несмотря на то, что билеты в первых рядах стоили гораздо дороже, и купить их можно было только по специальному разрешению, стулья здесь были точно такие же, как и на галерке. Боумен считал, что, во-первых, бокс — очень демократичное зрелище, а, во-вторых, эмоции и азарт бьют здесь через край, и людям по большому счету наплевать, насколько удобно при этом их задницам.
На утреннем взвешивании и последовавшей за ним короткой пресс-конференции русский боксер показался Боумену подавленным или чем-то расстроенным. Но, скорее всего, утешал себя Боумен, он просто сосредоточен. Майку очень не хотелось думать, что русский выйдет на этот бой морально не готовым. Ставки были высоки; сеть букмекерских контор, принадлежавшая «Тадж-Махалу», принимала на него три к двум.
После взвешивания Степанцов с командой опять удалились в номер, попросив никого к ним не пускать. Боумен распорядился, чтобы у входа постоянно дежурили два охранника. Огромный маховик шоу-бизнеса закрутился, набирая обороты.
В шесть часов вечера во всем зале вспыхнули огни. Публика, пока еще немногочисленная, стала заполнять ряды. Мужчины оживленно беседовали, обсуждая шансы бойцов. Женщины, которых высокое искусство кулачного боя интересовало в гораздо меньшей степени, рассматривали наряды и украшения подруг-соперниц. Тогда же, в шесть вечера, бойцы спустились в свои раздевалки…
Лайза стояла спиной к Белову у зеркала в их номере. Она была чудо как хороша: серебристое платье, расшитое блесками, заканчивалось чуть выше колен. На спине — глубокий вырез, подчеркивающий тонкость талии. На белой точеной шее — изящное бриллиантовое колье.
— Помоги мне, пожалуйста. Застегни замок, — попросила она.
— Разумеется. Но должен сказать, что без одежды ты выглядишь куда лучше, — Белов выполнил ее просьбу и нежно поцеловал Лайзу меж лопаток.
— Мы опаздываем, дорогая! — напомнил он ненавязчиво.
— Сейчас, сейчас, — отозвалась Лайза. — Ты ведь не хочешь, чтобы твоя-Женщина выглядела, как какая-нибудь простушка из Бронкса?
— У тебя при всем желании это не получится. В тебе манхэттенская стать, ее не скроешь. А на лице — Гарвард с отличием.
Лайза кокетливо повела плечом.
— Спасибо, милый. Но об этом знаешь только ты, не так ли? А остальные- пусть догадываются.
— И завидуют, — добавил Белов.
Лайза обворожительно улыбнулась. Белов потянулся было к ней, но она удержала его выставленной ладонью.
— Если ты испортишь мой макияж, то нам придется Задержаться еще минут на пятнадцать.
Сажа нагнулся и поцеловал ее обнаженный локоть,
— Не могу удержаться и не. повторить. Ты великолепно выглядишь. Божественно!
Лайза промолчала. Именно это и отличает истинную леди от простушки из Бронкса — умение с достоинством выслушивать комплименты,
Лайза взяла маленькую сумочку и повесила её на руку.
— Теперь я готова. Пойдем.
Они вышли из номера и направились к лифтам.
Сергей Степанцов поел один раз после взвешивания. Пища была не слишком обильной, зато давала необходимый запас энергии. В раздевалке он немного попрыгал и сделал комплекс упражнений, помогающих растянуть и согреть мышцы. Сергей несколько десятков раз отжался на кулаках, и запястья приобрели необходимую твердость. За всю профессиональную карьеру у него не было ни одного перелома, что, в общем-то, большая редкость для бокса. Бойцы часто ломают фаланги пальцев, пястные кости или запястья, — рука не выдерживает силу собственного удара.
Затем он накрылся халатом, чтобы не дать мышцам остыть, и стал прогуливаться по раздевалке. Большие круглые часы на стене показывали четверть седьмого.
— Анатольич! Пора бинтоваться? — спросил Сер-гей.
Савин болезненно сморщился и положил ладонь на поясницу.
— Да, сейчас. Подожди минутку.
Сколько себя помнил Степанцов, тренер всегда бинтовал ему руки сам. Раздался стук в дверь. Вошел высокий мужчина в голубом форменном костюме — судья, обязанный проследить, чтобы руки были забинтованы по всем правилам.
Сейчас, сейчас… — сказал Савин и, прихрамывая, быстро пошел в туалет.
Судья удивленно посмотрел на него и пожал плечами.
— Один момент, — сказал ему Назимов и виновато улыбнулся.
Судья скрестил руки на груди, привалился к стене, выложенной голубым кафелем. Он никак не выразил своего недовольства. Ждать пришлось немного дольше, чем рассчитывал Сергей: тренера не было минут пять. Он уже начал волноваться, и Назимов, почувствовав его тревогу, направился к туалету, но в этот момент из дверей показался Савин.
— Сори, — бросил он на ходу.
Достал из спортивной сумки эластичные бинты и дал судье убедиться, что с ними все в порядке. Тот кивнул и стал смотреть, как длинная белая полоса совершает тур за туром, охватывая пальцы и запястье. Когда с этим было покончено, судья еще раз ощупал руки Сергея и показал, что можно для прочности закрепить повязку лейкопластырем. Савин наложил несколько полосок, пропустив их между пальцами. После этого судья взял черный маркер и поставил подпись на каждой руке Сергея. Часы показывали половину седьмого.
Альберт подошел к Степанцову и показал на топчан.
— Ложись! — сказал он.
Сергей послушно лег на живот, и Назимов стал разминать его. Сильные руки уверенно массировали каждую мышечную порцию; кровеносные сосуды раскрывались, и мышца наполнялась кровью, готовясь к тяжелой изматывающей работе. Сергей по привычке закрыл глаза, пытаясь расслабиться и ни о чем не думать; затем приоткрыл и украдкой взглянул на тренера
Подбородок Савина дрожал, словно тренер чем-то давился. Савин хотел было скрестить руки на груди, но тут же убрал их и снова положил на поясницу. Затем он тяжело привалился к стене и так стоял, не отводя глаз от двери. Все шло не так, как надо, и Сергей это чувствовал. В конце концов он решил, что вряд ли может что-нибудь исправить. Самое лучшее — закрыть глаза, отключиться, освободив мозг от мрачных мыслей, а сердце — от Лишних переживаний.
Назимов работал, стараясь изо всех сил, но его так и подмывало подойти к Савину и потребовать, чтобы он выложил все как есть. Его останавливали только два обстоятельства. Первое — немедленный разговор внес бы в последние минуты перед боем ненужную нервозность, а это ни к чему. Главная роль в предстоящем спектакле отводилась Сергею; он был тем самым ведущим инструментом, который необходимо правильно настроить. А правильный настрой боксера перед поединком — во многом заслуга его команды. И второе — Назимов знал, был уверен на сто процентов, что Савин все равно ничего не скажет. В лучшем случае — промолчит.
Тем не менее, увиденное сильно пугало Альберта, давило на психику и лишало спокойствия. Но он заставил себя полностью сосредоточиться на массаже и забыть обо всем остальном. В том числе о том, что он увидел в туалете. О розовой воде в унитазе и сгустках крови, прилипших к стенкам. Он, как врач, прекрасно понимал, что это означает, где провел Савин эти двое суток, и что ему пришлось пережить. Но сейчас его беспокоило другое: какие это может иметь последствия и как это отразится на бое?
В половину седьмого тонкие тросы, привязанные к четырем углам и серединам- сторон флага, покрывавшего ринг, медленно подняли его к потолку. Публика отреагировала громким свистом и редкими хлопками. Заиграла энергичная музыка. Разноцветные лучи прожекторов и лазеров забегали по стенам.
Служители в униформе в последний раз тщательно протерли настил ринга и проверили натяжение канатов. Из двери служебного помещения показался судья. В одной руке он нес гонг, в другой — молоточек.
Боковые арбитры заняли свои места и разложили на столах карточки. В последние годы учет нанесенных и пропущенных ударов велся с помощью компьютера, но арбитры по старинке дублировали их вручную. Музыка стала громче и напряженнее. В ней добавилось басовых нот. Лучи прожекторов тоже стали более насыщенными. Яркие бледные цвета исчезли вовсе. Организаторы действа умело манипулировали зрителями, подогревая темные инстинкты толпы. Наверное, так же чувствовали и вели себя римляне, ожидая выхода Гладиаторов на арену.
Затем музыка на мгновение умолкла. Стало совсем тихо. Потом «Dire Straits», лучшая концертная группа ушедшего столетия, грянули свою знаменитую «Sultans of Swing». Четкий ритм бас-гитары, выверенная барабанная дробь и неповторимое гитарное соло Марка Нопфлера, — все это заряжало зал сумасшедшей энергией. Огни замелькали в бешеном ритме. Публика свистела и кричала. И только накачанные секьюрити стояли неподвижно в проходах и вокруг ринга, словно последние островки спокойствия в море неконтролируемых страстей.
Без четверти семь на ринг вышли организаторы и распорядители. Сверху на тонком шнуре спустился поблескивавший металлом микрофон. Ведущий приветствовал публику и стал представлять участников предстоящего боя. Первым объявили Степанцова.
Ведущий перечислял, титулы Степанцова и количество одержанных побед. Согласно жребию, ему достался синий угол. Сергей услышал это по громкой связи, проведенной в раздевалку. Два чернокожих охранника, оба сильно смахивавшие на горилл, открыли дверь и замерли в ожидании на пороге.
Им предстояло провести боксера и его команду сквозь толпу а это не всегда бывает простым делом. Болельщики, заведенные громкой музыкой и горячительными напитками, зачастую выкрикивают в адрес бойца весьма нелестные замечания, стремясь сбить его с боевого настроя и таким образом помочь своему любимчику
Сергей был уже готов. Он надел красные двенадцатиунциевые перчатки; тренер залепил их у запястий скотчем. Назимов принес халат, помог продеть руки в рукава и завязал пояс. Савин, вопреки обыкновению, молчал. И в этом молчании таилось что-то зловещее. Он будто обдумывал какую-то мысль, и было видно, что эта мысль тяжела для него, но он предпочитал ни с кем не делиться своими соображениями.
И Назимов — тоже молчал. Они в последний раз обнялись все трое, в раздевалке. Затем доктор подхватил «боевой» чемоданчик. В термосе лежали лед и бутылки с водой. В соседнем отделении — флакон коллодия, чтобы заклеивать рассечения, и банка с вазелином, помогающим этих рассечений избежать. Перекись водорода — останавливать кровь, и ватные тампоны, накрученные на длинные палочки — для той же цели.
Тренер взял большое белое полотенце и повесил на плечо. В перерывах между раундами он будет обтирать Сергея, удаляя лишний пот, и обмахивать его, давая легким хорошенько подышать, а разгоряченному телу — немного остыть. Все. Они были готовы. Из них троих только один человек знал, как пойдет бой на самом деле.
Белов с Лайзой шли по длинному узкому проходу. Белов держал билеты; он предъявлял их очередным секьюрити. Те расступались, освобождая дорогу, и по-
том сразу же смыкались снова, оттесняя наседавшую толпу. По мере того, как Саша с Лайзой приближались к рингу, охранников становилось все больше и больше; все-таки безопасность VIP-персон прежде всего.
Играла громкая музыка. Саша, не отрываясь, смотрел на выход, откуда должен был появиться Сергей Степанцов. Но его пока не было. Белов и Лайза добрались до своих мест в тот самый момент, когда распорядители и организаторы, раздвинув канаты, дружно, гурьбой повалили на ринг. Фотокорреспонденты обступили его периметр плотным кольцом; охранники сосредоточились и напряглись. И тут Белов увидел, что их с Лайзой ожидает неприятный сюрприз…
Буцаев не сомневался в исходе боя. Или точнее — почти не сомневался. Он отводил несколько ничтожных процентов на то, что дело повернется совсем не так, как ему надо. Роман Остапович считал, что избрал правильную тактику: давить не на бойца, а на его наставника. «Он не станет поднимать лишний шум, — думал Буцаев. — Это у боксера все еще впереди; он молод и полон сил. А для тренера воспитать второго такого чемпиона — проблема. Годы поджимают. Он — старый, поэтому упорнее цепляется за жизнь. А жизнь — сочится у него меж пальцев. Уходит и уходит, как песок из горсти. Молодому никогда не поздно начать сначала. Поставить на карту все, и… Выиграть или проиграть. Когда бьешься, об этом не задумываешься, главное — упрямо гнуть свою линию».
Им удалось заманить Савина в ловушку — с помощью одной из танцовщиц местного варьете, бывшей соотечественницы. Девушку содержал все тот же Эдик Маципуло, поэтому не составило особого труда убедить ее сделать то, что требовалось. Танцовщица наплела Савину целую историю: оказывается, ее мама неоднократно о нем вспоминала, и, вполне возможно, сам Савин хорошо ее знает. Вадим Анатольевич, совершенно сбитый с толку, некоторое время отнекивался. Но, видимо, расчет оказался верным: тренер в годы бурной молодости был тот еще ходок.
Он согласился сходить с девушкой на ее съемную квартиру и посмотреть альбом с семейными фотографиями.
— Это совсем недалеко. Много времени не займет, — щебетала длинноногая блондинка, и Савин купился, как последний идиот.
А когда он вошел в квартиру и обо всем догадался, было уже поздно. Хасан не дал ему времени опомниться и провести серию разящих ударов; выскочил из-за спины и двинул битой по почкам. Потом на Савина надели наручники и в багажнике лимузина вывезли в пустыню, в какое-то заброшенный дом.
— Мои ребята следят за твоим парнем. Если он вдруг вздумает дернуться, ему конец, — внушал Буцаев.
Это было чистейшей воды блефом, но, как часто бывает, примитивная ложь сработала. Тренер и впрямь подумал, что Сергей подвергается еще большей опасности, нежели он сам. Поэтому в коротких телефонных разговорах он убеждал Степанцова ничего не делать и просто ждать его возвращения.
Эти два дня, проведенные в полуразрушенном домике в пустыне, были ужасными. Гога и Хасан свирепствовали вовсю. Вся поясница Савина превратилась в один огромный синяк. Но самым, страшным было другое. Буцаев нащупал правильный психологический ход. Нашел убедительную мотивацию и самое слабое звено в отношениях «учитель-ученик».
В перерывах между побоями он втолковывал эту мысль тренеру и, похоже, сумел сломить крепкого мужика. Объяснить ему, что к чему. Теперь он сидел в первом ряду и внимательно-наблюдал за происходящим. Эдик Маципуло смог достать только один билет; подручным пришлось занять места на галерке. Но Буцаев считал, что и одного его присутствия будет достаточно. Его место было неподалеку от синего угла, А в синем углу будет сидеть русский. И в синем углу будет Савин.
Два стула в первом ряду были не заняты. Точнее, не совсем два. Один стул был свободен, а на втором — лежала широкополая белая шляпа. Слева от нее, ближе к синему углу ринга, небрежно развалившись, сидел набриолиненный черноволосый красавец. Он крутил на безымянном пальце массивный перстень с сапфиром — как показалось Белову, несколько нервно. Впрочем, это можно было списать на общую атмосферу ожидания, царившую в зале.
— Я так понимаю, это наши места? — спросила Белова Лайза.
— Да, — ответила он.
Мужчина в белом костюме, услышав русскую речь, насторожился. Он подался вперед, и лицо его стало еще более напряженным. В этот момент раздались приветственные крики, свист и шум.
Из выхода, ведущего к раздевалкам, показался Сергей Степанцов. Он шел с открытым лицом, гордо подняв голову. Капюшон болтался на спине. Рядом с ним шел тренер, позади, в некотором отдалении — врач с чемоданчиком в руке.
— Похож, — сказал Белов. — Он действительно очень похож…
— Что? — не поняла Лайза.
— Да нет, ничего, это я так, — Саша провел рукой по лицу, словно смахивал с глаз невидимую паутину.
Он пока не собирался садиться, иначе из-за людских спин ему было не разглядеть боксера. Черноволосый красавец в белом, напротив, даже не шевельнулся. Видимо, русский боксер его не сильно интересовал. Лайза пыталась привстать на носочки и вытянуть шею, но, как ни старалась, не могла ничего увидеть. Она потянула Белова за рукав легкого летнего костюма.
— Саша, давай сядем!
— Конечно, — Белов развернулся к мужчине в белом и обратился к нему на английском. — Простите, это наши места.
Прилизанный брюнет смерил его презрительным взглядом.
— Здесь лежит моя шляпа, — ответил он по-русски.
Лайза замерла в ожидании чего-то нехорошего. Зная характер Белова, ничего другого ожидать и не приходилось. Да и лицо черноволосого мужчины показалось ей знакомым. Где-то она его определенно видела. По телевизору? А может, он просто похож на опереточного итальянца — этакий «дон Корлеоне». В любом случае этот человек не внушал никакого доверия.
«А этот шелковый шейный платок кричащей канареечной расцветки — он просто отвратителен!». — подумала Лайза.
Но то, что произошло дальше, удивило ее еще больше. Белов не стал возражать или спорить. Он пожал плечами и посадил ее на свободный стул. Лайза не ожидала от него такой покладистости, это было не в его духе. Но Саша тут же развеял ее сомнения;
— Пускай лежит! — весело и даже как-то беззаботно продолжал Белов. — Надеюсь, мы с ней друг другу не помешаем? — и сел прямо на шляпу.
Буцаев взвизгнул и вскочил со стула, намереваясь задать обидчику хорошую трепку. Но нахал, поднявший… скажем так, — руку на его любимый головной убор, оказался куда более проворным. В тот момент, когда Роман Остапович только собирался нанести удар, этот наглец коротким тычком в грудь отбросил его метра на два назад.
Буцаев очень пожалел о том, что рядом нет ни Гоги, ни Хасана. Он снова бросился на противника, но вдруг почувствовал, что его кто-то крепко схватил сзади за плечи и легко приподнял над полом и аккуратно опустил. И теперь этот кто-то придерживал его за предплечье. Буцаев с усилием повернул голову. Позади стоял чернокожий гигант-охранник. Рука Романа Остаповича в его широкой ладони выглядела, как карандаш в руке ребенка. Охранник покачал головой и показал на выход.
— Сегодня здесь другой бой. Если вы придерживаетесь иной точки зрения, мне придется вывести вас из зала, — сказал он и отпустил Буцаева.
— Хорошо! — Роман Остапович нервно одернул пиджак и с ненавистью посмотрел на русского соседа, потом также внимательно изучил его спутницу.
Белов хорошо знал этот взгляд. Обычно так смотрели братки среднего пошиба; это должно было означать — я тебя запомнил. Но на него подобные вещи давно уже не действовали. Он достал из-под себя пострадавшую шляпу, с вежливой улыбкой протянул хозяину:
— Держи свой поджопник… И учти, дешевые понты дорого обходятся.
— Мы еще поговорим… Не-сейчас, потом, — пообещал Буцаев, снова садясь на свое место.
Он взял головной убор, попытался придать ему первоначальную форму. Получилось не очень убедительно.
— Сомневаюсь, что этот разговор будет для меня интересен. Так что даже не думай, — ответил Белов и потерял всякий интерес к соседу.
Он никак не реагировал на гневное пофыркивание Романа Остаповича, и это злило Буцаева больше всего. Злило и заставляло чувствовать себя не в своей тарелке. К счастью, в это время боксер и его команда подошли к своему углу, и Буцаев переключился на них.
Он привстал и нарочито громко кашлянул, чтобы привлечь внимание тренера. Савин перехватил многозначительный взгляд мафиозо. И тут же отвернулся.
«Все будет, как надо, — решил Роман Остапович. — А с этим… уродом… Тоже разберемся».
Он, как никто другой, хорошо знал, что американская полиция весьма неохотно вмешивается в разборки между членами этнических группировок. Особенно если это касается русских.

XIII

Свет на мгновение погас и снова вспыхнул. Лучи софитов, как острые клинки, вонзились в крутившийся под потолком шар, усыпанный зеркальными осколками. По стенам и потолку рассыпались мириады серебристых искр. Громко застучали тамтамы; этот грохот, похожий на усиленный в миллион раз стук сердца, проникал повсюду. Из раздевалки показалась длинная процессия. Первой шла группа чернокожих танцоров в набедренных повязках, напоминающих мочало. Они прыгали и извивались в такт барабанному бою.
Следом за ними шел афроамериканец в широченных штанах и таком же широченном балахоне. Длинные волосы были заплетены во множество косичек. В руке он держал микрофон. Барабаны стали постепенно стихать, на первый план вышел быстрый речитатив, исполняемый парнем в одежде не по росту. Белов поморщился — он никогда не был поклонником рэпа.
Потом в огромной белой капитанской фуражке и кителе, увешанном аксельбантами, показался тренер американца, а за ним и сам Хыоитт. Он был расслаблен и уверен в себе; он пританцовывал, его длинные ноги выписывали такие кренделя, которые могли бы сделать честь любому пьяному завсегдатаю деревенских дискотек в российской глубинке. Бой еще не начался, а шоу уже было в самом разгаре.
Норман Хьюитт, хоть никогда и не считался фаворитом, тем не менее имел стойкую репутацию боксера, от которого можно ожидать чего угодно. Его бойцовский стиль отличался отсутствием всякого стиля. Хьюитт был непредсказуем; наверное, именно это и позволило ему преодолеть длинную череду квалификационных поединков.
Против него очень трудно было выстраивать какую-то определенную тактическую линию; а когда бой превращался из бокса в бессмысленную рубку, Хьюитт чувствовал себя в своей стихии. Быстрый и подвижный, он не подпускал соперника на ближнюю дистанцию, зато в средней рубил наповал. Хьюитта можно было только переиграть. Степанцов понимал это и очень надеялся на помощь тренера.
Савин отдавал последние указания. Он похлопывал Сергея по плечу и ловил себя на мысли, что не может не думать о том человеке, который сидит в первом ряду, прямо за его спиной. Степанцов слушал наставника и машинально кивал. Альберт достал каучуковую капу, обмыл ее водой и вставил боксеру в рот.
Ведущий, завывая, как трагический актер, еще раз объявил имена соперников; Степанцова — в первую очередь, Хьюитта — во вторую, что считалось более почетным, хотя американский боксер ничем не заслужил такой чести. Посторонние люди ушли с ринга. Многие из них присели на низкие складные стульчики между первым рядом и помостом. Рефери вызвал бойцов на середину и заставил их поприветствовать друг друга. Затем — еще раз напомнил, что он на ринге — главный, и боксеры должны во всем его слушаться. Бойцы кивнули, ударили друг друга по перчаткам и разошлись.
Прозвучал гонг, и бой начался! Самое первое столкновение боксеров происходит не тогда, когда звучит гонг, а несколькими мгновениями раньше — когда рефери вызывает их на центр ринга для взаимного приветствия. Этот момент имеет большое психологическое значение, поскольку два бойца скрещивают взгляды, и от того, чей окажется тверже, очень многое зависит. Здесь главное — дать противнику почувствовать свою волю и энергетику. Показать боевой дух и настрой на победу.
Каким-то древним инстинктом воина Степанцов понял, что в этой скоротечной психологической дуэли он победил. Он смотрел Хьюитту прямо в глаза, контролируя его зрачки. А у того дрогнули веки, он отвел взгляд и как-то размяк. Внешне это никак не проявилось, но Сергей почувствовал, что невидимый стержень внутри Хьюитта треснул. Он несколько раз моргнул и отвернулся в сторону.
Никто не мог этого видеть, даже рефери. Главное — что Сергей это видел. Поэтому он чуть жестче, чем следовало, хлопнул Хьюитта по перчаткам, ощутив податливость его рук. Потом они отступили назад и после гонга стали быстро сходиться. Сергей не стал ждать, когда Хьюитт снова выйдет на середину. Он сделал на три шага больше и тем самым отвоевал центр.
Хьюитт, пользуясь преимуществом в длине рук, выкинул правую. Это читалось. Сергей видел все по работе его ног. Он знал, что удар будет несильным, поэтому даже не пытался его парировать или далеко уклоняться. Он слегка качнул головой влево, пропустив перчатку по касательной и затем, резко подсев, быстро сместился вперед и тоже ударил правой.
Реакция у чернокожего была отменной. Хорошего удара не получилось — Степанцов лишь коснулся его ребер. Зато он с первых же секунд стал воплощать тренерскую установку: закручивал движение по часовой стрелке и работал в корпус. Ничего особенного в первом раунде не произошло. Взрыва, ожидаемого публикой, не случилось.
Дважды Хьюитт пытался навязать примитивный размен ударами, и оба раза Сергей четко его останавливал; начинал движение, вызывая соперника на себя, и потом резко замирал, обозначая встречные удары. Хьюитт не решался подойти ближе и уходил на дальнюю дистанцию. Прозвенел гонг. Бойцы разошлись по своим углам.
Сергей сидел и, не отрываясь, смотрел на Хьюитта. Судя по всему, тот даже не устал, как, впрочем и сам Степанцов. Они только-только начали входить в азарт. Савин что-то говорил, и Сергей автоматически строил зрительные образы в голове, вычерчивая тактический рисунок второго раунда.
Но и второй раунд ничего не решил. Он очень напоминал первый, с той лишь разницей, что под конец Сергею удалось достать противника левым хуком и основательно встряхнуть. Он попытался развить успех и дожать Хьюитта, но тот ответил серией таких жестких прямых, что Степанцов счел благоразумным отступить. Он знал, что в перерыве Хьюитт восстановится, и небольшое преимущество пропадет, Значит, все придется начинать сначала. Но как раз это было не страшно. Терпения у Сергея хватало.
В третьем раунде все стало постепенно меняться — так, как и задумывали Сергей с тренером. Хьюитту никак не удавалось навязать Степанцову откровенную рубку, а в боксировании технически он явно уступал. Сказывалось превосходство российской классической школы:
Понемножку, шаг за шагом, Сергей сокращал дистанцию, уходил от тревожащего джеба Хьюитта, проводил короткую тройку, и один из его правых неизменно достигал цели. Быстрый темп, навязанный Хьюиттом, с каждой секундой ослабевал.
Публика, не слишком искушенная в тонкостях бокса, всего этого не замечала. Она хотела драки, но пока ее не видела. Свист, начавшийся где-то в задних рядах, становился все громче и громче. Немногие смогли разглядеть главное: с начала третьего раунда бой пошел полностью под диктовку Степанцова. Хьюитт уже не решался лезть напролом, опасаясь точных встречных ударов.
Он кружился вокруг Сергея, делая ложные выпады, но Степанцов оставался спокоен и невозмутим. Наступал он, а не его противник, и это было самым важным. На перерыв Сергей ушел, чувствуя свое превосходство по очкам. Теперь надо было удержать и закрепить успех.
В четвертом раунде все так и случилось. Степанцов, внимательно наблюдая за соперником, осторожно наседал, выгадывая расстояние, необходимое для точной атаки. Едва он замечал, что Хьюитт расслабился или потерял чувство дистанции, Степанцов взрывался. Простая, но очень эффективная тройка: правой, левой, правой! Правой, левой, правой!
На третьей минуте, незадолго до гонга, он скорее ощутил, нежели понял, что у противника провисли кулаки. Хьюитт, привыкнув к ударам в нижний этаж, крепко прижимал локти к корпусу, забыв о защите головы, за что и был немедленно наказан.
Последовала моментальная атака на двух уровнях: правой — в корпус, левой — короткий, ничего не значащий замах, который Хьюитт без труда парировал правой перчаткой, и завершающий — мощный правый хук в голову! Удар пришелся через перчатку, но он был настолько силен, что Хьюитт покачнулся.
Теперь самое главное было — не отпустить противника. Насесть на него, прилипнуть-, разорвать, но при этом — не забывать о том, что, увлекшись,
можно и самому пропустить здоровенную плюху, которая в одну секунду может поменять весь ход поединка.
Сергей стал осторожно наступать, выцеливая челюсть или висок Хьюитта. Тот уже поплыл. Его глазные яблоки двигались замедленно, но идеально
координированное тело чернокожего бойца продолжало работать на автомате. Он был по-прежнему непредсказуем и опасен.
Сергей зашел слева. Провел тройку. Хьюитт закрылся и ушел к канатам. Сергей изменил направление атаки. Сделал ложный выпад, сместился вправо и дал мощную двойку, после чего быстро присел, и вовремя. Перчатка Хьюитта просвистела в сантиметре над головой. Если бы Степанцов увлекся атакой и пропустил этот удар, можно было бы открывать счет. К счастью, он не увлекся. Отступил назад, еще один ложный выпад… В этот момент прозвучал гонг. Сергей вернулся в свой угол.
Для него наступал хорошо знакомый каждому боксеру момент, когда контуры действительности начинают дрожать и расплываться. Многоголосый рев толпы уже не слышен, глаза не видят ничего, кроме соперника. Мысли больше не приходят в голову, потому что они не нужны. Они слишком медленны; мышцы работают быстрее мысли. Для того и требуются долгие годы тренировок, чтобы научить свое тело думать самостоятельно. Развить органы чувств до такого предела, чтобы они улавливали малейшие колебания эфира, точно передавая, откуда следует ждать угрозы.
Альберт Назимов дал ему воды. Сергей прополоскал рот и выплюнул воду в подставленное ведерко. Врач нагнул ему голову и стал поливать холодной водой шею, чтобы немного остудить кровь. Во время боя температура тела боксера повышается до сорока градусов. Естественно, работа в предельном режиме не проходит для организма бесследно. Наиболее уязвимым местом оказывается мозг. Поэтому секунданты всегда так тщательно поливают шею, где проходят крупные кровеносные сосуды.
Тренер обмахивал Степанцова полотенцем. Липкий горячечный туман, окружавший Сергея, стал потихоньку рассеиваться. И тут случилось странное.
Точнее, Сергей это понял уже потом. Тогда он не был готов задумываться над происходящим. Савин нагнулся и зашептал ему в ухо.
— Он уже твой! Нагнетай! Хватит боксировать! Лезь напролом, ты его добьешь!
Сергей кивал. Слова тренера приходили к нему будто откуда-то издалека. Он не очень вникал в смысл, зато правильно ухватил главное. С боксом пора заканчивать. Надо переходить к драке. С этой установкой он и вышел на пятый раунд.
С первых же секунд Сергей бросился вперед, отбросив всякую осторожность; Он наносил удары, не заботясь об обороне; бил, словно заколачивал кулаки в неподвижную грушу, но Хыоитт был начеку. За время перерыва он успел отдохнуть и восстановиться, а теперь, когда Степанцов стал бездумно растрачивать свои силы, он окончательно воспрял духом.
Сергей вкладывал в удары всю мощь, удивляясь, почему они не достигают цели. В последний момент Хьюитт успевал сделать незаметное глазу движение и ускользнуть. Удар размазывался по воздуху и Сергей стал быстро уставать. В запале боя он не заметил коварный апперкот, хотя на самом деле догадаться, что он последует, было нетрудно.
Сергей прорвался в клинч и положил плечо на ребра Хыоитта, пытаясь достать его левой. Он хорошо видел ноги соперника в щегольских боксерках с разноцветной бахромой. Казалось, что противник не хочет разрывать клинч и позволяет Сергею маленько повисеть на нем. В таком положении невозможно нанести сильный удар, и боксеры часто этим пользуются, чтобы отдохнуть, перевести дух.
Степанцов уже ждал команды рефери «брек», но произошло нечто противоположное. Хьюитт резко ушел назад и на отходе сильно пробил в разрез, снизу вверх. Боли не было. К пятому раунду бойцы перестают чувствовать боль. Но ощущение было такое, словно кто-то выключил свет. Сергею показалось, что это длилось одно короткое мгновение. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой красный настил ринга. Откуда-то сверху доносился гулкий голос, отсчитывающий секунды. «Три, четыре…»
Сергей повернул голову и увидел, что стоит на одном колене. Справа, в двух шагах, он заметил белые брюки рефери. Это был нокдаун.
— Что он делает? Что он делает? — как заведенный, безотчетно восклицал Белов, толкая локтем Лайзу и с трудом сдерживаясь, чтобы не повторять за Степанцовым его движения.
Но девушка при всем желании не смогла бы ему по-мочь: она ничего не понимала в боксе… Через секунду все повторялось, хотя Белов и сам знал, что свой вопрос в пустоту, но все равно ничего не мог с собой поделать. Этот парень губил все прямо на глазах. В третьем раунде он утвердил свое преимущество над соперником, а в четвертом — смог его увеличить.
Но в пятом… В пятом его словно подменили. После перерыва на ринг вышел не боксер, а уличный драчун, не соображающий толком, что к чему. И развязка была закономерной. Она попросту не могла быть другой. Увидев, что Сергей опустился на одно колено, Белов вскочил с места. Вскочил и его сосед — прилизанный мачо в белом.
— Вставай! Продержись полминуты, и перерыв! Вставай! — причал Белов.
Обладатель помятой шляпы орал прямо противоположное.
— Лежи! — надрывался он. — Не вздумай подниматься!
Белов незаметно ткнул красавца локтем в бок так, что тот мгновенно поперхнулся, и наклонился к уху брюнета.
— Ты что же такое орешь, падаль? — сказал он громким шепотом. — Ладно бы еще по-английски… Но ты ведь по-нашему, по-русски, желаешь поражения! Вот гнида!
Лайза почувствовала, что напряженность снова начинает нарастать и вспыхнувшая искра может стать причиной взрыва. Она деликатно взяла Белова за руку.
— Саша, о чем ты говоришь с этим человеком?
— Я… интересовался, где он купил такой красивый шейный платок.
Лайза страшно возмутилась:
— Тебе нравится этот платок?
— Конечно, нет, — нашелся Белов, — Платок совершенная дрянь, но ему он очень идет, согласись?
— Не знаю, — Лайза отвернулась и перевела взгляд на боксера. — Боже, как мне его жалко! Ведь это так больно! Пусть все скорее закончится!
— Он встанет, — сказал Белов. — Вот увидишь, он встанет.
Вокруг бушевала толпа. Саше приходилось повышать голос, чтобы Лайза его услышала. Слышал его и брюнет в белом костюме. Он не стал ничего говорить, только усмехнулся. Этак презрительно и самодовольно.
«Шесть, семь…» — отсчитывал рефери.
Степанцов уперся рукой в колено, собрался с силами и…
— Лежи! Не вздумай подниматься! — услышал Сергей чей-то противный голос.
Сергей оперся рукой на канаты. Теперь он видел лицо кричавшего человека. В нем было что-то фальшиво итальянское. И рядом — другое лицо, узнаваемое. Тот человек, о котором Сергей много слышал из газет и телевизионных передач… «Как его зовут? Белов!» — вспыхнуло в мозгу.
Точно. Это был Белов, и он что-то шептал на ухо человеку в белом. Шестеренки памяти вновь сцепились своими острыми зубчиками и совершили еще один оборот. «Это он приходил незадолго перед боем. Это он хотел, чтобы я лег. Но при чем здесь Белов? Они что, заодно?».
Все эти мысли промелькнули в его голове за считанные доли секунды. Осталось самое главное: прочная ассоциативная связь. Белов — белый костюм недоброжелателя — крик «Лежи! Не вздумай подниматься!». Цепочка замкнулась. «Они все против меня!» — подумал Сергей. Рефери подошел и спросил, все ли с ним в порядке. Может ли он продолжать бой? Сергей кивнул.
Рефери произнес стандартную формулировку: «Можете ли вы себя защищать?» Степанцов вытянул вперед обе руки. Рефери ощутимо надавил на сверху. Сергей напряг мышцы, показывая, что силы у него еще есть.
— Окей! — сказал рефери и дал знак сходиться: — Бокс!
Этого короткого слова было достаточно, чтобы к Сергею вернулось чувство времени. Внутренние часы, заведенные ударом гонга, отсчитывали последние секунды раунда. Ему надо было только выстоять. Дождаться перерыва…
Пятый раунд подходил к концу, и Буцаева это не устраивало. Парень пропустил удар. Пропустил красиво, не придерешься. Никто и не вздумал бы обвинять его в нечестной игре. Значит, все шло по плану. Но какого черта он делает? Почему он встает? Ведь сказано было: «Все должно случиться именно в пятом раунде»? Дьявол! Огромный куш уплывал прямо из-под носа!
Буцаев размахивал руками, пытаясь привлечь к себе внимание Савина. Он должен был напомнить этому зарвавшемуся старику, чего от него хочет Роман Остапович. Но Савин, как назло, не оборачивался. И в этот момент прозвучал гонг!
Пару мгновений Сергей не мог сориентироваться, в какой угол ему идти. Последние секунды раунда он убегал от Хьюитта, пытаясь хоть как- закрыться. А у того словно открылось второе дыхание. Хьюитт бил на выбор, размашисто, почти не контролируя свою защиту. Тут бы и выбросить акцентированный прямой в разрез между перчатками, наобум, на ощупь, вслепую…
У Сергея это всегда хорошо получалось: он мог вытащить соперника на себя, заставить его поверить в свое неоспоримое превосходство и, уйдя в глухую защиту, точно выстрелить по цели. В такие моменты цель не видишь, но ее чувствуешь — по ударам противника, по его хриплому дыханию, по расположению ног… Но даже на это не было сил. Апперкот сильно потряс Степанцова, и ему была необходима передышка.
— Сергей!
Голос Альберта. Сергей повернулся на голос и увидел синий угол.
— Сюда!
Он пошел в угол, изо всех сил-пытаясь не покачнуться. Савин уже выдвинул стул, слева стояло ведро. Назимов вытащил капу, дал Степанцову воды.
— Ты как?
— Нормально, — ответил Сергей, стараясь говорить разборчиво.
Альберт намочил холодной водой губку и прижал ее к затылку боксера. На спину потекли струйки. Врач еще раз намочил губку.
— Как голова? — спросил Назимов.
— Вроде на месте. Но тебе виднее.
Альберт улыбнулся. Если у парня еще остались силы шутить, значит, все не так уж плохо.
— Соберись! — говорил врач. — Соберись и боксируй!
Савин обмахивал Сергея полотенцем, но почему-то он не произнес ни слова. Степанцов посмотрел на него.
— Анатольич! Как?
Тренер еще сильнее замахал полотенцем. Он по-прежнему молчал. Перерыв подходил к концу. Сергей попытался заглянуть тренеру в глаза.
— Анатольич?
Савин убрал полотенце и повесил его на плечо. Степанцов испугался. В глазах у тренера стояла такая безысходная тоска, что становилось страшно.
Савин что-то сказал: беззвучно, одними только губами.
— Что? — переспросил боксер..
Ему показалось, или это и впрямь было? Но если так, то почему? и за что? Шли последние секунды перерыва. Назимов убрал чемоданчик и ведерко, сунул Сергею в рот капу. Савин шагнул обратно за канаты. Прозвучал гонг, и Сергей решительно поднялся со стула. В последний момент он обернулся и взглянул на Савина. На этот раз он был уверен, что ему не показалось. Тренер действительно сказал — тихо, так, что только он мог это расслышать.
— Прости…
Времени раздумывать над всем этим не было. Сергей вышел на середину ринга…
Этот псевдоитальянец уже откровенно надоел Белову. Он вел себя, как экзальтированная институтка, впервые посмевшая публично употребить вслух матерное словечко. Причем началось это именно в пятом раунде. Мужчина ругался и размахивал руками. Он словно забыл обо всем на свете. И почему-то. Белов это заметил — брюнета не столько интересовало то, что происходило на ринге, сколько поведение тренера Степанцова. Он почему-то все время обращался именно к нему.
В любом случае, это не могло, быть простой случайностью. Что-что, а грязную игру Белов чувствовал сразу. В его жизни было столько всего, что он давно научился разбираться в людях и отличать черное от белого. «Черное от белого…» — Саша усмехнулся. Это звучало нелепым каламбуром. Белый костюм, белая шляпа, черные волосы, — с одной стороны, и он сам — с другой. Александр Белов. Саша Белый.
Вот уж действительно головоломка. Мозаика. Разрозненные кусочки, не желавшие пока складываться в цельную картинку. Но где-то в глубине души у Белова зрело предчувствие, что этим кусочкам еще суждено собраться вместе…
Положение на ринге постепенно выправлялось. Обидный нокдаун не только не сломил Степанцова, а напротив, остудил его; заставил действовать спокойнее и расчетливее. Словом, вернуться к тому рисунку боя, что был разработан изначально. Хьюитт пытался наседать, но Сергей был уже не тот, что в предыдущем раунде. Он будто вспомнил все, чему учат мальчишек в секциях: «Бокс — это прежде всего искусство защиты. Лучше нанести один удар и не получить взамен ни одного, чем нанести десять ударов и в ответ получить девять».
Сергей кружил по рингу, уворачивался, приседал и подавлял противника отточенной техникой, простотой замысла и педантичностью реализации. Он перестал делать лишние движения и затрачиваться на ненужные удары. Такая строгая и скупая манера ведения боя совсем не радовала публику, жаждавшую
зрелища, зато она была единственно правильной. Выигрышной! Ход поединка снова стал меняться: чаша весов клонилась в русскую сторону. До второй минуты, когда…
— Грязная игра! — не выдержал и закричал Белов.
Более всего удивила Лайза. Сначала она схватила Белова за руку и прижалась к его плечу, а потом, словно опомнившись, сунула два пальца в рот и оглушительно свистнула. Белов был вынужден признать, что диапазон знаний и умений истинной манхэттенской леди гораздо шире, чем он мог себе это представить.
— Holy shit! — завопила Лайза, и Саша подумал, что надо будет спросить у нее смысл этого выражения; в академических словарях вряд ли он это найдет.
А на ринге произошло следующее. Норман Хьюитт, потеряв надежду добить Степанцова и встретив грамотное и продуманное сопротивление, внаглую пошел вперед. Он словно забыл, что участвует не в боях без правил, а в боксерском поединке. Негр пригнул голову и начал быстрое сближение. Сергей ответил очередью увесистых хуков; с обеих рук, от души.
Хьюитт покачивался, но, видимо, решил, что другого такого шанса может и не быть. Закрывая перчатками и предплечьями голову, он продолжал переть с настойчивостью асфальтового катка. Он даже не пробовал наносить удары — несся по прямой, как игрок в американском футболе. Подобная тактика срабатывает в боксе крайне редко. И сейчас дело шло к тому, что очередной удар остановит его и посадит на пятую точку. Степанцов умело маневрировал, закручивал противника, а тот не успевал реагировать и открывался все больше и больше. Оставались считанные секунды. Перчатка Сергея вот-вот найдет брешь в примитивной защите соперника, прилетит прямо в висок, и тогда…
Но Хьюитт в последний момент распрямился и попытался провести удар на скачке — технически очень сложный прием, редко у кого получающийся идеально.
Не получился он и у Хьюитта. По инерции чернокожий пролетел вперед и что было сил; впечатался лбом в левую бровь Степанцова.
Сергей отступил на шаг. Рефери набросился на уже неважно соображавшего Хьюитта и повис у него на руках. Степанцов стоял, прижимая перчатки к лицу.
На грудь капали крупные темные капли крови. Они смешивались со струйками пота и стекали по животу, останавливаясь где-то на поясе, фиксирующем паховую защиту. Назимов подбежал к канатам.
— Сергей! — позвал он.
Степанцов подошел. К. нему уже спешил доктор матча, обязанный контролировать физическое состояние бойцов.
— Что там? Покажи! — говорил Назимов.
Сергей убрал перчатки. Кровь, ничем не сдерживаемая, хлынула на лицо. Назимов прижал к рассечению тампон с перекисью.
— Ничего, ничего. Продержись, в Перерыве заклею. Все будет нормально.
Конечно, все понимали, что- ничего нормально не будет. Даже если врачу удастся заклеить рассечение, то левая половина лица все равно распухнет, веко наполовину закроется, и боксер лишится стопроцентного обзора. Кроме того, достаточно будет одного, пусть не сильного, но точного попадания, и рассечение откроется снова. А ведь левый глаз Степанцова приходился как раз напротив передней, правой руки Хьюитта; он же — левша.
Официальный врач матча встал рядом с Назимовым и потребовал убрать тампон, чтобы он мог хорошенько осмотреть рану. Рефери внимательно наблюдал за происходящим. Как бы то ни было, на ринге он — единственный хозяин, и последнее слово всегда остается за ним. Ему нужно было принять правильное решение, чтобы не подвергать здоровье боксера необоснованной опасности. И тут случилось то, чего никто не ожидал…
Теперь Белов понял, какого элемента не хватало в мозаике. Белая шляпа, белый костюм, черные волосы… Это же его антипод! Он прикрыл от досады глаза.
— Вот черт! — Белов ожидал чего угодно, но только не этого.
Савин снял с плеча белое полотенце, бросил его на ринг и тут же полез под канаты. По правилам бокса это означало, что он снимает своего бойца с поединка. Попросту говоря, капитулирует. Формально осудить его было трудно. Но в торопливости движений и какой-то извиняющейся походке безошибочно прочитывалось, что тренер действует не по своей воле.
Все прочие звуки потонули в реве толпы. Степанцов не сразу понял, что происходит. Он взглянул на Альберта. У доктора был остановившийся взгляд; он, не отрываясь, смотрел куда-то за спину Сергея. Официальный врач матча сложил большой и указательный пальцы в колечко — «окей!» — кивнул и почему-то ушел.
Степанцов почувствовал, как рефери хлопает его по плечу. Он через силу обернулся. Рефери указал ему на синий угол. Сергей перевел глаза ниже… На красном настиле ринга белело позорное пятно. Нерастраченная в бою ярость подступила к горлу. Степанцов дернул плечом, скидывая руку рефери. Он побежал вдоль канатов, отыскивая еще одно белое пятно. И он его увидел.
— Ублюдки! — орал Степанцов, переводя взгляд с Буцаева на Белова. — Довольны? Сговорились, да? А только — хрен вам! Я все равно не лег!
Насмешливая улыбка тронула губы Буцаева. Тонкие черные усики дрогнули и, как часовые стрелки, показали без десяти два. Роман Остапович поднялся.
Он был доволен исходом поединка, но все же — не до конца. Догадайся старик выбросить полотенце чуть пораньше… Тогда Храбинович подавился бы своей овсянкой. Подавился, но деньги все равно бы выплатил.
А теперь… Никому не позволено обманывать Буцаева! Он обещал, и он приведет свою угрозу в исполнение. Красавец взял помятую шляпу (воспоминание о ее бесславной гибели болью отозвалось в его сердце) и пошел по проходу. Ему еще надо было найти Tory, Хасана и Реваза. Придется поговорить кое с кем в раздевалке и пригласить прокатиться за город. То есть — в пустыню.
Белов и Лайза с растерянным видом смотрели на боксера.
— Саша, почему он ругается на тебя? — спросила Лайза. — Ты разве в чем-то перед ним виноват?
Белов не знал, что ей ответить. Это был один из тех редких случаев, когда он не мог найти подходящие слова. Что-то здесь не срастается… Боксер обращался явно к нему, но что он говорил — нельзя было понять за ревом трибун…
— Удачного боя, брат! — передразнил Белова Степанцов, напомнив фразу, услышанную от Белова в Москве. — Надеюсь, для тебя он был удачным?
Брат… — процедил он сквозь зубы и сплюнул.
Подошедший Савин пробовал его успокоить, но Сергей его оттолкнул.
— Сними с меня перчатки и больше не трогай!
— Сережа, — пробовал объясниться тренер. — Ты… многого не знаешь…
— Я знаю только то, что вижу, — отрезал Степанцов. — И подними, наконец, это дурацкое полотенце!
Савин помог ему снять перчатки. Сергей подошел и обнял нетвердо стоявшего на ногах Хьюитта. Честь и достоинство — прежде всего. Они должны показать публике, что отношения на ринге и за его пределами — совершенно разные вещи. Между ними нет никакой вражды. Просто бокс.
— Техническим нокаутом… победу одержал… Норман Хьюитт! — объявил ведущий.
Рефери поднял вверх руку чернокожего бойца. Хьюитт выглядел ошарашенным; казалось, он до сих пор не понял, что произошло. Альберт взял халат и набросил на плечи Степанцову. Тот пролез под канатами и, не оглядываясь, пошел в раздевалку. За спиной остался красный настил ринга. На него не
стыдно было пролить свою кровь; красное на красном почти незаметно. Но белое на красном, это…
Сергей старался ни о чем не думать, но одна мысль неотступно преследовала его. «Да лучше бы я там умер. А так… Позор!» Он шел и не смотрел себе под ноги, ему казалось, что всюду на полу разбросаны белые полотенца.

XIV

Хасан все пять раундов и четыре перерыва был занят пристальным созерцанием ножек одной блондинки, сидевшей неподалеку. Посмотреть и впрямь было на что. Гладкие, блестящие и упругие, как кегли, ножки были несказанно хороши. Ну а длина платья была подобрана таким образом, что оно, скорее, не скрывало, а напротив — открывало прелести хозяйки, выставляя их для всеобщего обозрения.
Видимо, той частью мозга, которая не была поражена перекисью водорода, блондинка подозревала, что ее ногам придется вступить в трудный бой с боксерским матчем, и решила подстраховаться. Время от времени она перекладывала ноги; одну на другую, потом обратно. Этого оказалось достаточно, чтобы все мужчины, сидевшие на ее ряду и четырьмя рядами ниже, как по команде, оборачивались и внимательно следили за рокировкой, стараясь не
упустить ни одной детали.
— Эй! — Гога толкнул Хасана в бок, — Смотри! Босс!
Что до Хасана, то он был парализован, поэтому не сразу отреагировал на возглас Гоги. Пришлось подкрепить слова побудительным толчком.
— Эй! Смотри! Босс! Он нас ждет!
— Иду, иду, — отозвался Хасан, не сводя глаз с блондинки.
Она собиралась вставать, и Хасан боялся пропустить самое интересное. Восемь раз подряд он сумел разглядеть белое кружевное белье, сквозь которое просвечивал темно-рыжий стриженый кустик, и теперь замирал в ожидании чуда: а ну, как на девятый оно окажется голубым, или розовым, или черным? Сам он больше всего любил леопардовую расцветку, но на такую щедрую милость судьбы не приходилось даже надеяться.
— Послушай, с ним что-то не то! — сказал Гога.
— А-а-а! — отмахнулся Хасан.
— Он без шляпы, — сказал Гога.
— Вах! — Хасан моментально вскочил, забыв о блондинке; ее белье и нежном кустике. — Чего же ты сидишь, ишак? Пошли скорее!
Расталкивая зрителей, они бросились вниз по проходу.
Когда они подбежали к Буцаеву, рядом с ним уже стоял «серый кардинал» — Реваз.
— Я хочу забрать его прямо из раздевалки, — втолковывал ему Роман Остапович.
— Везде охрана, босс, ничего не получится, — рассудительно возразил Реваз.
— Черт! Я же сказал — «хочу», а как это сделать, придумай сам!
— Хорошо, босс. Я постараюсь.
— Вы, два остолопа! — накинулся Буцаев на подоспевших Гогу и Хасана. — Надо будет затолкать его в багажник и вывезти за город! Я все понятно объясняю?
Гога развел руками.
— Как это сделать, босс? Кругом полно народу!
— Как, как! — вскричал Буцаев. — Спроси вон у него! — и ткнул пальцем в Реваза.
Тот кивнул: мол, успокойся. Что-нибудь придумаем.
— И, кстати, — продолжал Буцаев, обращаясь к Ревазу. — Ты видел человека, который сидел рядом со мной?
— Который сидел на вашей шляпе, босс? — уточнил Реваз.
Буцаев стал пунцовым.
— Да, он самый. Узнай, кто это.
— Я и так знаю. Это Белов, босс, — сказал Реваз и саркастически улыбнулся.
— Белов? — Роману Остаповичу это имя было смутно знакомо: — Что, тот самый Белов?
— Тот самый, — подтвердил Реваз, и выражение его лица недвусмысленно намекало на то, что взыскать с обидчика стоимость шляпы вряд ли удастся.
— Хорошо, — повелительно сказал Буцаев. — С Беловым мы разберемся потом. А пока я хочу заняться боксером.
Голос ведущего, льющийся из мощных колонок, возвестил, что победу одержал Норман Хьюитт.
Через несколько минут показался Степанцов. Он возвращался в раздевалку.
— Ну что стоишь? — набросился Буцаев на Рева-за. — Пора действовать!
— Окей, босс! Я только прикидываю, где здесь… — Реваз внимательно огляделся. Он что-то искал.
— Что?
— Да так, ничего. Сейчас увидите.
Он достал из кармана табличку сотрудника казино «Тадж-Махал» и повесил ее на лацкан пиджака. Подобные штучки имелись у него на все случаи жизни, и поэтому Реваз был незаменим.
— Ждите меня здесь, босс, и что бы ни случилось, никуда не уходите. Я скоро вернусь.
Лысый коротышка юркнул в толпу…
Возгласы ликования постепенно сходили на нет. Все понимали, что от такой неубедительной победы у обеих сторон осталось очень дурное послевкусие.
Даже болельщики Хьюитта выглядели разочарованными, а уж немногочисленные поклонники Степанцова и вовсе чувствовали себя обманутыми. Лайза взяла Белова под руку, и они медленно пошли в плотном людском потоке, направлявшемся к выходу из зала.
— По-моему, что-то здесь не так, — сказал Саша.
— Ну что же может быть не так? — удивилась Лайза. — Мне кажется, все правильно. Ведь ему разбили лицо, дальше могло быть только хуже! Нет, я полностью согласна с тренером! Он поступил правильно! А если бы этот Хьюитт его убил?
Белову стало смешно и грустно одновременно. Лайза замечательная женщина, но она ничего, совершенно ничего не понимает в боксе. Она видит только внешнюю сторону событий и не замечает подводных течений, скрытых камней, словом, всех тех тонкостей, которые понятны только специалисту или фанату этого вида спорта. Его, например, в свое время просветил Фил, с которым они не раз обсуждали видеозаписи боев, знаменитых боксеров. Как ей втолковать, что бокс не просто драка, а интеллектуальный и психологический поединок вроде покера или шахмат? Здесь тоже важны и умение просчитывать ходы, и сила духа, и уверенность в себе. Разница в том, что бокс ничьих не признает!
А Лайза… Что Лайза? Объясняй не объясняй, все равно она ничего не поймет.
— Да, наверное, ты права, — примирительным тоном сказал он. — Тренер поступил разумно…
Только сам он, конечно, так не думал! Все крутилось, как карусель, но крутилось вокруг одной и той же оси. Полотенце, тренер, белошляпый.
Белошляпый, тренер, полотенце… Но больше всего Белова задевало то, что Степанцов решил, будто он с Буцаевым заодно.
«Конечно, завелся парень. Проиграл. Я бы на его месте…» — здесь в рассуждениях Белова наступала остановка. Он анализировал ситуацию и приходил к выводу, что он бы на месте боксера прежде всего попробовал бы разобраться.
Белов оглянулся на двери ведущие в служебные коридоры. Где-то там должна быть раздевалка Сергея. На пятачке перед дверью он увидел своего помешанного на белом цвете знакомца и рядом с ним — двух небритых чернявых молодцев, недобро посматривающих по сторонам.
— Пойдем в номер, дорогая! — Белов подхватил Лайзу под локоть и ускорил шаг.
— Куда ты так торопишься? Мы не заглянем в казино?
— Милая, ты же знаешь: я не люблю азартные игры, — ответил Белов.
— Ни за что бы не поверила, — усмехнулась Лайза. — Я не встречала человека, более азартного, чем ты. Одни твои вулканы чего стоят…
— Ну, как ты можешь сравнивать, лучик? — с мягким укором сказал Белов. — Вулканы — это одно. Там экстрим настоящий, а здесь дурацкий.
Подумаешь, шарик прыгает, и фишки на столе лежат. В чем азарт? Отдать деньги за то, чтобы посмотреть, Как прыгает шарик?.
— Конечно, тебя этим не проймешь, — подхватила Лайза. — Тебе надо, чтобы все вокруг горело, извергалось и взрывалось. И чем опаснее — тем лучше.
— Точно! — охотно согласился Белов. — На том стоим…
Они вышли из «Тадж-Махала». До «Кристалла» было совсем недалеко. Они прошли два квартала по ярко освещенной улице и оказались на пороге своего отеля.
— Вот растяпа! — воскликнул Белов. — Я же совсем забыл спросить у него…
— Что забыл? — насторожилась Лайза.
— Да так, ничего существенного, — Саша пожал плечами, будто речь шла о каком-то пустяке. — Ничего особенного, но спросить надо. Поднимайся в номер, я скоро приду. Ладно?
Лайза пробовала возразить, но Белов запечатал ее рот нежным поцелуем. А потом попросил:
— Закажи в номер ужин и, пожалуйста, побольше шампанского.
— Шампанского? Что ты собрался отмечать?
Белов обезоруживающе улыбнулся.
— Еще один день, прожитый вместе, моя прелесть!
Этот маленький бар размещался неподалеку от зала игровых автоматов, и публика здесь была соответствующая. Не миллионеры, просаживающие за рулеткой и блэк-джеком целые состояния, а мелкие чиновники, школьные учителя и водители, выбиравшиеся в Лас-Вегас два-три раза в жизни, — в основном для того, чтобы сделать фотографии на память и проиграть пару сотен баксов на «одноруких бандитах».
— Шампанского? — переспросил бармен. -
— Да-да, мне нужна бутылка шампанского, — нетерпеливо ответил лысый коротышка.
На груди у него красовалась табличка сотрудника казино. Бармен согнулся под стойкой, долго там копался, потом извлек на свет Божий бутылку дешевого шампанского.
— Только оно не очень холодное, — нерешительно начал бармен.
На человеческом языке это означало, что шампанское попросту теплое. Холодильник был забит более ходовыми напитками; теми, что разбирали в первую очередь — джин, недорогой виски, ром, «Кока-кола» и тоник. Другое дело — в центральном зале. Вот там шампанское лилось рекой, соседствуя с коньяком и виски как минимум двенадцатилетней выдержки.
— Это хорошо, — ответил коротышка, протягивая деньги. — От холодного у меня болит горло.
Бармен стал отсчитывать сдачу, но коротышка остановил его.
— Не надо, — и поспешил прочь от стойки.
— Эй, мистер! — крикнул ему вдогонку повеселевший бармен. — Будьте осторожны, когда начнете открывать! Оно ведь…
Коротышка не дослушал. Он криво улыбнулся, и в следующее мгновение его уже не было. Исчез, словно испарился.
Сергей Степанцов, мрачный и подавленный, вошел в раздевалку. На входе по-прежнему стояли те же самые «гориллы». Один из охранников сочувственно улыбнулся боксеру, но Сергей не обратил на это внимания. Все! Карьера рухнула. Одному богу известно, скольких трудов ему стоило пробиться на
американский профессиональный ринг. И какие надежды он возлагал на этот поединок. Скоро — титульный бой: Если бы он победил, то через два месяца встречался бы с Робином Куком, чемпионом мира в полутяжелом весе. А это уже другой уровень.
О деньгах он почти не думал. Сейчас они беспокоили его меньше всего. Главное — пробиться. Профессиональный бокс — то же самое шоу. Здесь как в Голливуде. Важно не то, как ты бьешься, а то, на кого люди приходят посмотреть. Сотни, а то и тысячи превосходных бойцов по всему миру остаются невостребованными — только потому, что публике в них что-то не нравится. Сергей наконец-то получил заветную путевку, и вдруг… Такая обидная осечка! Но самое обидное было то, что другого такого случая больше не представится. Судьба не дает второго шанса, если ты прозевал первый..
Степанцов расшнуровал боксерки, скинул трусы и пошел в душевую. Там он включил сразу два соседних душа: один сделал горячим, а второй — холодным, и так по очереди переходил от одного к другому, постепенно приходя в себя.
Хлопнула дверь. В раздевалку вернулись Савин с Альбертом. Они вполголоса переругивались, но Сергей не прислушивался к их разговору. Ему еще предстоял серьезный разговор с тренером, а пока он хотел одного — обо всем забыть. Смыть с себя горечь поражения, сбросить тяжесть позора. Вода шумела так успокаивающе… Он встал посередине между обоими душами и уперся руками в- стену, чувствуя, как левой половине тела становится горячо, а правую — пробирает приятный холодок…
— Что это у тебя в руках? — спросил Буцаев, показывая на коричневый бумажный пакет.
— Бомба, босс. Сначала я подумал о пожарной сигнализации, но потом решил, что это слишком банально, — пояснил Реваз.
Буцаев понял едва ли половину из того, что он сказал.
— Банально? — переспросил он.
— Ну конечно. Это уже было как минимум в шестидесяти голливудских боевиках. Вспомните: «Крепкий орешек»… — коротышка начал загибать пальцы.
— Достаточно, — отмахнулся Роман Остапович. — Я все равно не понимаю, как ты ухитрился протащить сюда бомбу. Здесь такая охрана… И такие металлоискатели, что они реагируют даже на железные зубы Хасана.
— Золотые, босс, — оскалился Хасан, демонстрируя блестящие клыки.
— Значит, у них хреновые металлоискатели, — отрезал Буцаев. — Что дальше?
— Очень просто, босс, — ответил Реваз, — предоставьте это дело мне… — он взял Хасана под руку. — Пойдем со мной, джигит!
— Куда? — насторожился Хасан..
— Пойдем, пойдем. Вот увидишь, тебе понравится. Ты давно уже хотел туда попасть. А ты, — обратился Реваз к Fore, — следи за охранниками у двери раздевалки. Как только они уйдут, путь свободен.
— Я понял, — хохотнул Гога, — тут мы заходим и берем его тепленьким.
— И везем в пустыню, — заключил Буцаев…
Реваз с Хасаном прошли по коридору мимо раздевалки русского боксера, повернули за угол и остановились перед белой пластиковой дверью. Реваз отдал ему сверток.
— Как только я уйду, — сказал он, — зайдешь внутрь, досчитаешь до пяти и дернешь вот за это колечко, — Реваз приоткрыл пакет и показал на проволочное кольцо.
В это время дверь открылась, и на пороге появилась женщина в вечернем платье. Она неодобрительно покосилась на странную парочку, надменно поджала губы и пошла по коридору в сторону главного зала казино. Хасан зачарованно смотрел ей вслед.
— Эй! Приди в себя, я здесь! — Реваз пощелкал перед его носом пальцами.
— А? — Хасан попытался сконцентрировать внимание, но в этот момент мимо них прошла еще одна роскошно одетая — точнее, раздетая — женщина. На сей раз — шатенка. Взгляд ее был еще более презрительным, чем у предыдущей. Она фыркнула, открыла дверь и вошла внутрь.
— Ты все понял? — спросил Реваз.
— Да, слушай! Сколько можно говорить?
— Заходишь, считаешь до пяти и дергаешь за колечко. Потом — сразу же выбегаешь и — в раздевалку.
— Понял я, понял, — сказал Хасан. — Иди уже, слушай, да?
— Хорошо, — коротышка похлопал его по плечу, завернул за угол и стал ждать.
«Предчувствие. У меня опять — нехорошее предчувствие, — подумал Белов. — Что поделать? Предчувствия обычно одолевают тех, у кого была насыщенная событиями жизнь. Причем — опасными событиями».
В этом он не заблуждался, Саша вошел в «Тадж-Махал» через главный вход. Прямо — высокие двери вели в главный игровой зал, направо — в ресторан и гостиничный комплекс. Белов свернул налево, в сторону игральных автоматов и служебных помещений.
Охранники в красных пиджаках окинули его внимательным взглядом и решили, что от респектабельного господина в темно-синем итальянском костюме, бледно-голубой рубашке и коричневых ботинках «Barker» ожидать неприятностей не приходится. В общем-то, они были правы. Саша никому не собирался доставлять хлопот; он пришел сюда с противоположной целью.
Белов миновал длинные ряды «одноруких бандитов» и оказался в маленьком уютном баре. Здесь он остановился и задумался.
— Нехорошо идти в гости с пустыми руками. Взять, что ли, вина? — тихо сказал он сам себе и подошел к стойке. — У вас есть шампанское? — обратился он к бармену
Тот достал бокал, собираясь его наполнить, но странный клиент остановил его жестом и попросил целую бутылку. Бармен поставил ее перед ним на стойку. Белов прочитал этикетку, взвесил бутылку в руке, что-то прикидывая.
— Нет, пожалуй, я передумал. Скажите, а водка у вас есть?
— Конечно. Какую желаете? — бармен убрал шампанское обратно под стойку.
— Какую? У вас есть «Столичная»? Только не латвийская, а настоящая, русская.
— Разумеется, — бармен обиженно нахмурил брови. Вам двойную порцию?
— Нет, мне всю бутылку, — ответил Белов.
— О-о-о! — бармен достал с полки большую бутылку «Столичной» и положил в коричневый бумажный пакет. — Будьте осторожны! Водка — опасная штука. Она может так ударить в голову…
— Спасибо, я знаю, — перебил его Белов. — Я, собственно, для этой цели ее и беру, — он расплатился и ушел, оставив бармена в легком недоумении.
Увидев, что Реваз скрылся за углом, Хасан взялся за ручку непонятной двери. Коротышка сулил, что это место окажется интересным. Что ж, посмотрим!
Хасан крепче сдавил бумажный пакет, нащупывая горлышко бутылки. Проволочное кольцо торчало наружу, как чека гранаты. Хасан вошел внутрь и огляделся. Пол, стены, потолок, — все было белым. По левую руку стояли зеркала; высокие, в человеческий рост. Из зеркал на него смотрели шестьдесят четыре Хасана. Затем начинался длинный ряд умывальников, а над ними — зеркала поменьше. Справа, за стенкой, он увидел длинные ряды кабинок,
— Вах, шакал! — беззлобно выругался Хасан. — Здесь правда интересно.
Он обхватил горлышко и нащупал проволочное кольцо. В этот момент раздался шум воды, дверь одной из кабинок открылась, и оттуда появилась женщина в коротком голубом платье. Увидев Хасана, она медленно подняла руки. Как только ладони оказались на уровне глаз, женщина принялась истошно вопить.
Протяжно, на одной высокой ноте. Хасан засуетился.
— Подожди, слушай! Чего ты так кричишь, дорогая! Я еще до пяти не досчитал!
Он сунул бутылку под мышку и принялся загибать толстые волосатые пальцы.
— Раз… Два… Три…
Из другой кабинки вышла еще одна женщина. Она увидела, что здесь творится, и тоже закричала, сразу же попав в унисон с первой солисткой.
— Четыре… Пять… Вах! Успеть бы!
На этот раз появились сразу две женщины — из двух противоположных кабинок. Они не стали долго разбираться что к чему — присоединились к голосистому дуэту мигом превратив его в квартет.
— Шайтанки вы, а не женщины! — Хасан трясущимися руками сорвал кольцо.
Шампанское оглушительно хлопнуло. Пробка ударила в потолок. Пенная струя описала замысловатую кривую и плеснуло на кафельный пол.
И тут… Произошло немыслимое. Казалось, теоретически это невозможно. Но жизнь в который раз посрамила скучную теорию, доказав, что на практике может случиться всякое. Женщины, не сговариваясь, взяли на октаву выше и заверещали в два раза громче. Хасан, опасаясь, что у него сейчас лопнут барабанные перепонки, бросился прочь из женского туалета.
— Ты слышал это? — один из «горилл», стоявших перед раздевалкой русского боксера, повернул голову.
— Крик, — ответил второй.
— А этот хлопок? Похожий на…
— Что вы здесь стоите?раздался грубый окрик.
«Гориллам» пришлось опустить головы, чтобы увидеть, кто говорит.
— Какой-то маньяк открыл стрельбу в женском туалете! — размахивая руками, кричал лысый коротышка с табличкой сотрудника казино на лацкане пиджака. — Есть жертвы! Скорее! Все туда!
— У нас распоряжение Майка Боумена… — начал один из громил.
— Я все знаю! — перебил его коротышка. — А я, по вашему, на что? Я покараулю этого боксера. Ну, если разобраться, кто к нему сунется, а? Я спрашиваю, кто сунется к здоровенному боксеру? Это все равно, что охранять от посетителей тигра в зоопарке. А там… — он ткнул пальцем себе через плечо, и голос его задрожал от жалости и возмущения. — Там… Несчастные женщины! Они ждут помощи! А маньяк, это свирепое чудовище, насилует их одну за другой, одну за другой. И время от времени стреляет, не забывайте!
Громилы переглянулись. Они запустили здоровенные ручищи под мышки и достали такие же здоровенные пистолеты.
— Я первый, Вес! — сказал один. — Выломаем дверь. Ты меня прикроешь!
Крадучись, на цыпочках, они двинулись в сторону женского туалета. Из-за поворота вылетел Хасан и с размаху угодил одному из охранников головой в живот. Охранник положил руку ему на плечо:
— Что там?
Хасан страдальчески поморщился.
— Лучше не спрашивай, дорогой! Не приведи Аллах иметь такой гарем…
Охранник отпустил его, переглянулся с напарником и приложил палец к губам.
«Действуем, как договорились», — показал он на пальцах.
«Понял», — так же, жестом, ответил напарник.
Движения их стали еще более медленными и осторожными. Теперь они напоминали двух танцоров, вальсирующих под водой. Подождав, пока они скроются за углом, Буцаев, Хасан, Гога и Реваз ворвались в раздевалку…

XV

Альберт со злости зашвырнул чемоданчик в самый дальний от себя угол.
— Ты мог бы предупредить! — кричал он Савину. — Столько лет, столько сил — и все псу под хвост!
— Я не уверен, что от этого стало бы кому-нибудь лучше, — пытался оправдываться тренер. Бесполезные боксерские перчатки он по-прежнему держал в руках, словно не знал, куда их девать.
Они уже и не помнили, когда оставались после боя втроем. Только боксер и его команда — и больше никого. Раздевалка победителя всегда полна. Там толкутся репортеры, импресарио, менеджеры, рекламщики, — словом, всякая шушера, желающая заработать на спортсмене. А что можно заработать на неудачнике? Ничего.
В душе шумела вода. Савин прислушался.
— Если бы ты… — начал Альберт.
— Да пошел ты… — беззлобно махнул тренер.
Альберт нахмурился. Он внимательно посмотрел на Савина, подом подошел ближе и положил руку ему на плечо.
— И давно ты мочишься розовым бульоном?
— С тех самых пор, как вернулся. Им чем-то не понравились мои почки.
Альберт в задумчивости почесал затылок.
— Теперь они мне тоже не нравятся.
— Вот видишь? Но других у меня нет, — тренер развернулся и пошел в душевую.
От порога он сделал несколько шагов и остановился. Большое помещение было перегорожено тонкой кирпичной стенкой, выложенной кафелем.
Савин прошелся вдоль ряда душевых кабинок. В одной из них кран был закрыт неплотно, и вода капала. Он прикрыл кран и вернулся обратно.
— Сергей! Ты меня слышишь?
Боксер, стоявший по другую сторону тонкой перегородки, молчал.
— Я… Наверное, я должен объяснить… — слова давались Савину с трудом. Горло перехватывало, и тренер боялся, что в самый ответственный момент вместо нужной фразы вырвется жалкий всхлип. — Ты имеешь полное право винить меня. Да, я струсил. Признаю. Но я испугался не за себя. Поверь. Я очень боялся за тебя. Я видел этих людей. Они готовы на все. Они хотели, чтобы ты лег в пятом раунде…
— Поэтому ты дал мне неправильную установку? — шум воды затих, затем раздалось шлепанье босых ног по мокрому полу.
Из-за перегородки вышел Степанцов. Савин старался на него не смотреть.
— Сергей! Я понимаю, как это звучит, но поверь, я сделал это ради тебя.
Степанцов сжал кулак и что было сил хлопнул им по раскрытой ладони. Этого выброса энергии ему хватило, чтобы выпустить пар и взять себя в руки.
— Теперь я знаю, — сказал он. — Всегда, когда люди хотят тебя предать, они говорят, что делают это ради твоего же блага. Точно! Это выглядит именно так! — он прошлепал мимо Савина, взял с вешалки большое махровое полотенце и отправился в раздевалку.
Савин подошел к ближнему душу, включил холодную воду, сунул седую голову под жесткие, как спицы, струи и некоторое время так стоял. Затем выключил воду и, мокрый и жалкий, поплелся за боксером.
— Сергей! — снова начал он. — Ну, дай же мне шанс…
В это время дверь раздевалки распахнулась и на пороге появились четверо мужчин. Всех их Савин знал в лицо. Сергей и Альберт до этого видели только двоих: Буцаева и Реваза. Двое незнакомых угрюмых кавказцев производили устрашающее впечатление. Гога и Хасан сразу шагнули в стороны и заблокировали фланги. Руки они держали за пазухой, под левой мышкой. Не нужно было обладать аналитическим складом ума, чтобы догадаться, что именно можно искать в том месте, где обычно висит подплечная кобура. Буцаев вышел вперед и ехидно улыбнулся.
— Это снова я, друзья мои! — он поискал глазами Савина. — Ну что, старик? Ты нарушил наш уговор. А это нехорошо. Я очень не люблю, когда меня обманывают.
Тренер выглядел испуганным, но он не стал прятаться. Напротив, Савин выступил вперед, оттесняя Степанцова на второй план.
— Что тебе надо? Ты получил, что хотел. Все. Иди с миром и оставь нас в покое.
Буцаев рассмеялся — так звонко и заливисто, словно услышал самую веселую шутку на свете.
— Вот как? Получил? — он снова стал серьезным. — Уговор был на пятый раунд, старик. Ты свое слово не сдержал. А я сдержу. Пошел вон! — Он пренебрежительно махнул рукой, словно хотел прогнать тренера с дороги.
— Послушай, не трогай парня. Оставь его в покое, я тебя прошу, — сказал Савин.
— Тебя никто не спрашивает, — ответил Буцаев и обратился к Сергею. — Эй, юное дарование! Собирайся! Прокатимся за город!
Он уловил угрозу во взгляде боксера и поднял руки в предупредительном жесте.
— Только не надо делать глупостей! Ведите себя правильно. Чуть что — и мои люди проделают в вас несколько лишних дырок. Для вентиляции. Вас не удивляет, что мы так легко вошли? Охраны нет. Делайте то, что я скажу, и у нас останутся самые приятные впечатления друг о друге.
Ситуация была безвыходной. Сергей это прекрасно понимал. Одно неосторожное движение, и эти отморозки откроют огонь, стреляя во всех без разбора.
Если он пойдет сам, добровольно, то у Альберта и Савина появится шанс. В конце концов эти четверо пришли за ним. И эти четверо — всему виной.
Значит, надо с ними разобраться…
— Успокойтесь, ребята! Я иду с вами. Не надо стрельбы, — он убрал полотенце с бедер и стал одеваться.
Буцаев удовлетворенно кивнул. Фортуна снова повернулась к нему лицом. Все опять получалось так, как он хотел.
Степанцов натянул трусы и футболку. Затем надел спортивные штаны.
— Слушай, ты, белый и пушистый! — обратился он к Буцаеву. — Тебе нужно было сразу говорить со мной. Зачем понадобилось запугивать старика?
Это как-то не по-мужски, ты не находишь?
Буцаев залился краской стыда, сжал от злости кулаки; наманикюренные ногти впились в мякоть ладони, оставив красные полумесяцы.
— Ты такой смелый, потому что боксер? — с издевкой, спросил он Степанцова,
— Нет, я боксер, потому что смелый, — без тени иронии ответил Сергей.
— Это мы сейчас посмотрим. И помни, — Буцаев наставительно поднял палец, — ты на мушке…
Выйдя из бара, Белов двинулся вперед по коридору. По его расчетам, раздевалка Степанцова должна была быть где-то неподалеку. Коридор все время
поворачивал, и он. чуть не заблудился. Белов прошел мимо двух здоровенных негров, замерших в смешных позах перед какой-то белой дверью. Каждый из них сжимал в руке «Desert Eagle» — машинку, способную проделать дырку в железобетонной плите. Из-за двери доносились отчаянные женские крики, а негры, прижимая пальцы к губам, шикали друг на друга и о чем-то тихо спорили.
— Извините, — сказал Белов и протиснулся между ними.
Коридор еще раз повернул, и Саша увидел дверь, которую искал. На ней висела табличка: «Sergey Stepantsov».
— Значит, мне сюда, — пробормотал Белов и потянулся к ручке, но что-то его остановило.
Он нагнулся и приложил ухо к замочной скважине. Голос, который он услышал, показался ему знакомым. Очень скоро стало понятно, что происходит в раздевалке. Белов решил, что самое время разрядить обстановку — уж больно драматичная складывалась ситуация. Он неслышно открыл дверь изошел в раздевалку.
— И помни, — говорил в этот момент Буцаев Сергею. — Ты на мушке.
— А где мушка? Под мышкой? — весело спросил Белов, помахивая бутылкой, которую держал за горлышко.
Этой немой сцене позавидовал бы сам Станиславский. Семь пар глаз впились в Белова. Буцаев побледнел и сделал «шаг назад. Гога и Хасан развернулись на сто восемьдесят градусов. Руки они по-прежнему держали за пазухой.
— Что случилось, ребята? — участливо спросил Белов, переводя взгляд с одного мафиозо на другого. — Чешется? Надо чаще мыться. И главное, не забывайте про дезодорант. А то от вас козлами несет за версту!
— Ты — покойник! — замогильным голосом сказал Буцаев. — У нас оружие.
— Ах, оружие? — притворно удивился Белов. — Вот это, — он потряс увесистой бутылкой водки, — оружие. Она валит с ног любого богатыря. Хоть внутрь принимай, хоть снаружи. А где ваше?
Гога и Хасан переглянулись. Пауза слишком затянулась. Стоять, засунув руку под мышку, было глупо. А вытащить и показать, что она пуста — еще глупее.
— Мы — в «Тадж-Махале», ребята, — сказал Белов, обращаясь к Степанцову. — Сюда невозможно пронести даже перочинный ножик. Может, у кого-нибудь из них есть деревянный пугач, но лично я в этом сильно сомневаюсь.
Степанцов, кажется, начал понимать, куда тот клонит. По крайней мере, он стал неторопливо разминать кулаки. Савин хмыкнул, лицо его просветлело и он, переплетя пальцы рук, громко ими хрустнул. Альберт тоже сообразил, что к чему, подошел и встал рядом с ними. Потом метнулся к чемоданчику прикинул его на вес и досадливо покачал головой.
— Черт с ним, — он оставил чемоданчик на месте. — Я беру этого, — и показал на Реваза.  И началось…
Вес совсем отчаялся. Тянуть дальше было невозможно. Женские крики, доносившиеся из туалета, и не думали стихать. Он разбежался и с размаху врезался в дверь могутным плечом, намереваясь вынести ее вместе с рамой. И разбег был хороший, и масса была велика, но он не учел как минимум двух обстоятельств. Во-первых, «Тадж-Махал» был построен на совесть. А во-вторых, дверь открывалась в другую сторону.
Он что было сил ударился об дверь, произведя оглушительный шум, размазался по ней и тихо сполз на пол. Крики только усилились. Впечатление было такое, что. в лапы маньяка угодил протестантский женский хор, и даже страшно было подумать, что он с ними делает. Второй охранник понял, что тактику надо менять. Он помог подняться товарищу оглушенному страшным ударом, и отвел его в сторону.
— Вес, держи дверной проем на прицеле. Я сейчас, — он переложил пистолет в левую руку, а правой — схватился за ручку. — На счет «три». Раз, два, три!
Охранник дернул что было сил: ручка осталась в его могучей лапе.
— Вызывай подмогу, Вес, — сказал он. — Боюсь, нам двоим тут не справиться.
— Вах! — Хасан первый понял, что ждать больше нечего. Он был не из тех, кто умеет делать хорошую мину при плохой игре, Хасан вытащил руку из-за пазухи и бросился на Белова.
Тот стоял на месте как вкопанный. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Когда до Хасана оставалось меньше полметра, Белов резко крутнулся на пятке — ни дать ни взять тореадор, уклоняющийся от острых рогов разъяренного быка! Хасан по инерции пролетел вперед, а Белов — небрежно и элегантно — треснул ему бутылкой по загривку. Хасан сбился с шага, ноги у него заплелись хитрым узелком, он с размаху врубился лбом в кафельную стену и затих. Стеклянные осколки бутылки со звоном разлетелись по полу. Остро запахло спиртом.
— По-моему, друг, у тебя проблемы с алкоголем. Литр это явно не твоя норма, — сказал Саша, отбросив в угол ненужную «розочку».
Степанцов тоже не заставил себя упрашивать. Он подскочил к Буцаеву и молниеносным движением врезал ему по уху. Правда, в последний момент успел разжать кулак и ударил раскрытой ладонью. Ухо Романа Остаповича заалело, как майская роза, и мгновенно распухло. Сергей, не давая Буцаеву
опомниться, отвесил еще одну оплеуху — с другой стороны, для симметрии. Затем схватил мафиозо за белые лацканы, приподнял над полом:
— В пустыню захотел? — спросил он и так встряхнул «нового американца», что шикарный белый костюм затрещал по швам. — А я не хочу в пустыню, я воду люблю, — он аккуратно поставил бизнесмена и ударами погнал его в сторону душа.
Роман Остапович вяло пытался сопротивляться, но спорить с полутяжем все равно, что заходить на «Запорожце» в лобовую атаку на электричку.
Степанцов, словно шутя, принялся обрабатывать Буцаева короткими, легкими — с его точки зрения, — ударами, каждый из которых едва не пробивал Романа Остаповича насквозь. Через минуту он лежал на полу в позе эмбриона, глухо рыча от боли и унижения.
Савин, залихватски поплевав в кулачки, подступил к Гоге.
— Эй, абрек! Любитель бейсбола! Давай, посмотрим, на что ты способен без своей любимой биты?
Оказалось, что без инструмента Гога не может сделать почти ничего. Он был здоровым, как бык, но слишком медлительным и неуклюжим даже для старого боксера. Савин провел потрясающий прямой в объемистый Гогин живот так, что верхняя пуговица у него на рубашке оторвалась и отлетела прочь,
освободив короткую толстую шею. Однако дышать от этого Гоге легче не стало. Скорее, наоборот. Он беспорядочно молотил кулачищами воздух, а Савин, на удивление легко лавируя между его колотушками, вышибал из него дух…
И только у Альберта с Ревазом все складывалось не очень благополучно. Назимов опасался подойти слишком близко, поэтому норовил лягнуть противника
издалека. Реваз в свою очередь тоже опасался, что доктор сумеет подойти к нему слишком близко, поэтому отбрыкивался и отмахивался как мог, перемежая взволнованную речь непонятными русскому уху ругательствами.
— Счас я тебе… Как наподдам! — кричал интеллигентный Альберт, пытаясь въехать подъемом стопы в промежность Ревазу. — Я тебе… массаж простаты… нетрадиционный… ты куда?..
— Ай! — визжал тот, прыгая по раздевалке с резвостью пожилого кузнечика. — Мен сен сикамен, бир копейка, бир амен…
Назимов все время промахивался. Со стороны его движения напоминали танец больного церебральным параличом.
— Вот тебе… — воскликнул доктор, лягая пустоту.
— Ай! — Реваз в последний миг успел увернуться. — Сан гётваран!
— Это я-то гётваран? — возмутился Назимов, тесня коротышку. — Сам такой!
Наконец Альберту удалось настичь противника и отвесить ему такого пендаля, что Реваз пару метров пролетел по воздуху и, даже приземлившись, не сразу смог остановиться.
На этот раз победа русской классической школы бокса была неоспоримой. Буцаева с его зондеркомандой загнали в душевую и там еще долго мутузили: с чувством, с толком, с расстановкой. Короче говоря — всласть и от души! Наконец избиение потеряло всякий смысл ввиду полного отсутствия сопротивления. Белов, тяжело дыша, вернулся к Хасану, все еще лежавшему без сознания у стены раздевалки в позе сломанной куклы.
— Правильно я сделал, что не взял шампусик, — задумчиво сказал Саша, глядя на него сверху вниз. — Шампанское тоже бьет в голову, но водка надежнее.
Он нагнулся, схватил буцаевского пехотинца за брючный ремень. Поднял его, как чемодан, и со словами «к цветку цветок» отнес в душевую, к поверженным коллегам.
— Предлагаю пойти на переговоры! — крикнул негр-охранник, вплотную приблизив толстые губы к дырке от вырванной ручки. — Выхода нет, вы окружены! Отпустите заложников, и мы сохраним вам жизнь!
Его напарник, держа дверь под прицелом, скептически качал головой, всем своим видом показывая, что он-то уж точно церемониться с маньяком не будет. Из туалета по-прежнему доносились крики, но уже какие-то хриплые и на терцию ниже. Через пару минут пришел лысый техник в синем комбинезоне, поддел язычок замка складным ножом и приоткрыл дверь.
— Я вам больше не нужен? — спросил он. — Тогда распишитесь вот здесь, — он протянул планшет с разлинованным листом бумаги.
— Спасибо, друг, — сказал ему Вес, поставил закорючку и добавил трагическим шепотом: — У нас нет бронежилетов. Но мы все равно пойдем на это.
Его коллега опустился напротив двери на одно колено, обхватил пистолет обеими руками и направил его в середину дверного короба.
— Готов? — спросил напарника Вес.
Тот несколько раз мотнул головой, как цирковой конь, и сделал мужественное лицо. Вес сверхосторожно просунул пальцы левой руки, правой он держал
оружие, в щель между косяком и дверью и рванул ее на себя. Но так резко, что задел человека в синем комбинезоне. Ничего не подозревавший техник, получив удар по лбу, отключился и упал прямо на Веса.
Вес тоже не ожидал подобного поворота событий. Он случайно нажал собачку: пуля калибра 11,43 ушла в пространство туалета, вдребезги расколов по пути умывальник. Второй охранник с низкого старта самоотверженно бросился в открытую дверь.
Женщины, увидев громадного чернокожего с пистолетом, бросились врассыпную. При этом они не переставали кричать. В охранника полетели сумочки, туфли, пудреницы, гильзы с помадой и упаковки «Тампакс». После того как охраннику угодил в лоб хрустальный флакон духов, ему пришлось отступить.
Он выбежал в коридор, захлопнул за собой дверь и прижался к стене.
— Стокгольмский синдром, — пояснил он, увидев немой вопрос в глазах техника, все еще сидевшего на полу. — Заложники перешли на сторону террориста. Будем ждать подмогу…
Буцаев и его шестерки лежали в душевой под струями холодной воды, но затягивать водные процедуры не имело смысла.
— Вам надо сматываться отсюда в темпе боевого гопака, сказал Белов Савину. — Здесь больше оставаться нельзя.
— Поднимемся в номер и займем круговую оборону? — предложил тренер.
Белов покачал головой.
— Не самый оптимальный вариант. Лучше уехать из Штатов как можно скорее, прямо сейчас.
_ Он подошел к зеркалу на стене и внимательно оглядел себя с головы до ног. Прическа немного растрепалась, кулаки разбиты в кровь, но для такой заварухи это минимальные потери. Саша вымыл руки под краном, поправил воротничок рубашки и застегнул пиджак на все пуговицы.
Интересно, удастся ли им беспрепятственно покинуть раздевалку? Белов выглянул в коридор. Там царила нервозная суета. Короткими перебежками, прикрывая друг друга, сюда стягивались охранники со всего «Тадж-Махала». Они настолько были заняты своими проблемами, что никакой опасности не представляли.
«Эта суматоха нам только на руку», — решил Саша.
— За мной! — скомандовал он, и все трое пошли за ним, как привязанные. Он на ходу продолжал: — Надеюсь, у нас есть несколько минут. Ты, — показал он на Степанцова, — поднимись в номер и быстро возьми документы. Не медли ни секунды. Возьми, положи в карман и тут же спускайся. Теперь ты, — показал он на Альберта, — иди на улицу и возьми такси до аэропорта. Ну а мы с тренером постоим у главного входа. Подождем вас. Там полно охраны. А эти наши гаврики, даже если очухаются, на рожон не полезут.
Покинув раздевалку, они быстро пошли по коридору, потом разделились…

XVI

Белов и тренер остановились в вестибюле гостиницы с таким расчетом, чтобы контролировать старомодные бронзовые стрелки счетчиков этажей над дверями всех лифтов. Савин с мрачным видом уставился себе под ноги.
— Так кто из вас сыграл нечестно? — спросил его Саша.
— Я… — нехотя признался тренер.
— Почему?
— Буцаев хотел, чтобы Сергей лег в пятом раунде. Дураку понятно, зачем ему это было нужно. Сначала он пробовал договориться, но я отказался.
Тогда они… — было видно, что тренеру совсем не хочется об этом говорить… Он с досадой махнул рукой. — А, да что уж там! Купили меня, как пацана. Заманили к какой-то смазливой шлюшке. Все русские в Вегасе ходят под неким Эдиком Маципуло. Он — рыбешка невеликая, специализируется на соотечественниках и русских туристах. Грабеж, вымогательство, проституция, наркотики и прочие прелести криминального бизнеса. Он был заодно с Буцаевым. Мне устроили прогулку в пустыню. Два дня пинали ногами, все почки отбили…
— И ты сломался? — спросил Белов, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально. Мало ли, кто как поведет себя в подобной ситуации. Все-таки люди очень разные.
Савин вздохнул. Белов заметил, что в уголках его глаз блеснули слезы.
— Сломался, — кивнул тренер. — Но ты не думай, я не за себя боялся. Он ведь, этот черт белый, чем пугал? «То, что происходит с тобой, это
только цветочки», — сказал Савин, копируя выговор Буцаева. Получилось очень похоже. — «Если парень не ляжет в пятом раунде, мы примемся за него.
А тебе потом пришлем его голову». Понимаешь, — он поднял глаза на Белова, — до боя они не могли его тронуть. А после боя — сделали бы все, что душе угодно… Это такие отморозки! Я вон, до сих пор… — Савин закряхтел и положил руку на поясницу.
Белов сочувственно потрепал тренера по плечу.
— Ладно, забудь. Все уже позади. Ты хоть отвел душу-то? Рассчитался с долгами?
Савин улыбнулся — впервые за последние несколько дней. Видно было, что говорить об этом ему было более чем приятно.
— Думаю, ребра я ему пересчитал и кишки взбил, как в миксере. Пару дней ему кусок в горло не полезет.
— Ну и хорошо. Где же твой подопечный?
Наконец двери одного из лифтов открылись, из него выскочил Степанцов в спортивном костюме, мало уместным в роскошных интерьерах «Тадж-Махала». В руках он держал небольшой чемоданчик с документами.
— Отлично, — сказал Белов. — Осталось только дождаться Альберта.
Назимов оказался легок на помине. Не успели они выйти на улицу, как к центральному входу подкатило такси. Из окошка высунулся доктор и помахал им рукой. Белов, прикрывая отход, проследил, чтобы все сели. В последний раз оглянулся на отель. Ни Буцаева, ни его подручных не было видно. Саша сел на переднее~сиденье и велел шоферу ехать в аэропорт.
— Я с вами туда и сразу же обратно. Меня ждет подруга, — пояснил он новым приятелям. — Она заказала шампанское, и оно, наверное, уже успело согреться.
— Вставайте, идиоты! Чего вы разлеглись? — Буцаев бесцеремонно пинал своих подручных мысками шикарных ботинок.
Гога со стоном поднялся. Хасан ползал по полу в поисках своих якобы золотых зубов. Он уверял, что их, эти зубы, сделал ему один знакомый узбек во Владимирском централе, и потому они ему дороги, как память.
— За мной! — заревел Буцаев и кинулся в раздевалку.
Там он поднял брошенное боксером полотенце и принялся наспех вытираться.
— Проклятье! — бормотал он. — Всех! Всех в капусту! Позвони Маципуло! — прикрикнул он на Реваза.
Коротышка достал из кармана мобильный, посмотрел на него и тяжело вздохнул. Модная изящная вещица была сломана и к тому же полностью залита водой.
— Босс! Боюсь, Эдик сейчас недоступен!
— Идиотство] — зарычал Буцаев. — Как мы в таком виде покажемся на людях?
— Я подгоню «Кадиллак» к подъезду, — предложил Гога.
— Иди! — махнул Роман Остапович. — Нет! Идите вместе с Хасаном.
Громилы вышли. Буцаев остался наедине с Ревазом.
— Они от меня не уйдут! — бушевал он, расхаживая по раздевалке. Его распухшие уши сияли, как кремлевские звезды. — Надо срочно связаться с Маципуло! Пусть даст своих людей. Перекроем все дороги, проверим все отели.
— Босс, — сказал рассудительный Реваз. — У них как минимум полчаса форы. На их месте я бы уже ехал в аэропорт. Ночной рейс до Нью-Йорка, оттуда сразу в Россию.
Роман Остапович заскрежетал зубами от злости.
— Дьявол! Неужели мы никак не сможем их догнать?
— А я бы и не стал их догонять, босс, — вкрадчиво сказал Реваз.
Буцаев так посмотрел на него, что коротышке стало не по себе. Руки босса непроизвольно сжались в кулаки, и Реваз зажмурился в ожидании неминуемой трепки.
— Ты что же, непротивленец, — тихим свистящим шепотом произнес Роман Остапович, — предлагаешь оставить все, как есть? А моя шляпа? А мои…
— он не договорил, но выразительно показал на уши. — А мой костюм? А мой вьщгрыш, наконец?
— Босс! Я вовсе не это имел в виду, — зачастил Реваз. — Я только хочу сказать, что никого не нужно догонять. Надо сделать так, чтобы они сами к нам пришли.
Буцаев склонил голову набок и вопросительно поднял одну бровь.
— И как ты собираешься это сделать? Предложишь им пакетик леденцов и покататься на шарабане?
— Нет, босс. Все гораздо проще. Вспомните бой.
Буцаев помахал перед носом Реваза кулаком.
— Ты опять намекаешь на шляпу?
— Боже избави, босс! Я намекаю на женщину!
— Ты прав. Почему я раньше об этом не подумал? — довольная улыбка тронула губы Буцаева.
Он махнул коротышке и быстрым шагом устремился к выходу. Перед самой дверью Буцаев поскользнулся, подошва лакированного ботинка скользнула по кафелю, и, не поддержи его сзади Реваз, он бы обязательно упал.
Он нагнулся и посмотрел на странный предмет, угодивший ему под ногу. Это был зуб Хасана…
Расчет Белова оказался точным. Сейчас всем троим: боксеру, тренеру и доктору, — необходимо было как можно скорее оказаться в безопасном месте.
Желательно вообще вне пределов досягаемости Буцаева и его банды. Аэропорт Вегаса как нельзя лучше подходил для этой цели. Во-первых, охрана аэропорта не допустит разборок в людном месте. А, во-вторых, если им повезет, то они смогут попасть на ближайший рейс до Нью-Йорка.
Таксист, разговорчивый латиноамериканец, все время что-то трещал на испанском или португальском, Белов не мог точно разобрать. Во всяком случае, тот никак не хотел переходить на более доступный английский. Саша терпеливо слушал его минут десять, потом сказал по-русски:
— Товарищ, я не совсем понимаю сути проблемы. В чем, собственно говоря, дело, товарищ? Объясните подробнее, товарищ.
Это сработало безотказно. То ли на таксиста подействовало труднопереводимое, но абсолютно узнаваемое слово «товарищ», то ли выражение лица Белова, но он замолчал и больше не сказал ни слова. Это не могло остаться незамеченным..
— Уважают нашего брата. Даже в такой дыре, как Лас-Вегас, — с то ли с осуждением, то ли с гордостью сказал Степанцов.
— Поскорее бы свалить из этой дыры. Я лично успокоюсь только тогда, когда увижу «Шереметьево-2» и родные лица угрюмых таможенников, — вздохнул Альберт.
— Да уж, представляю, как мы испортим им настроение, когда прилетим налегке. Можно сказать, в чем мать родила. — Степанцов внимательно осмотрел свой наряд, словно вспоминал, в этом ли спортивном костюме и кроссовках он появился на свет.
— Да неважно. Главное — долететь, — махнул рукой Савин.
Водитель такси все время испуганно косился на сидевшего рядом Белова. Саше стало смешно, но он не показал виду, а наоборот, сделал суровое лицо, посмотрел на парня долгим немигающим взглядом. Латинос побледнел от страха и покрепче вцепился в руль обеими руками. Белов повернулся назад, к боксеру и его команде.
— Вы как хотите, ребята, а мне обидно, что за границей о русских сложилось такое мнение.
— Конечно, обидно, — подхватил Альберт. — Но мы сами в этом виноваты. Вспомните, раньше нельзя было никуда ездить. А когда стало можно, кто повалил первым? Скороспелые фирмачи да узколобые братки вроде Буцаева. По ним и судят.
Как ни грустно это было сознавать, но Белов согласился, что доктор прав. Разве он сам не был когда-то таким же?
«Был, — подумал он со смешанным чувством тоски и стыда. — Хотя… Какого черта я из-за этого переживаю? Вот именно — был. Я же сумел измениться. А многим это не удалось. Кто-то лежит на кладбище, как Фил, Космос и Пчела. А кто-то так и остался бандитом, топчет мордовскую землю за колючей проволокой и довольствуется тюремными университетами».
Они подъехали к аэропорту. Когда-то, в московском Шереметьеве, прежняя жизнь Белова оборвалась и началась новая. Но он даже представить себе не мог, что здесь и сейчас, в аэропорту Лас-Вегаса, ему суждено снова сделать резкий поворот и вернуться назад, во времена Бригады…
Эта четверка выглядела по меньшей мере странно. Буцаев, Гога и Хасан были одеты в дешевые футболки и шорты, купленные в китайском магазинчике по паре долларов за каждый комплект. Реваз надел униформу водителя, которую возил в багажнике лимузина, но она была ему велика, а фуражка постоянно съезжала на глаза, и он был вынужден перманентно поправлять ее указательным пальцем.
Не так давно, чтобы иметь официальное прикрытие, Буцаев открыл контору по прокату автомобилей. Нельзя сказать, чтобы этот бизнес был очень прибыльным, но, по крайней мере, надежным. К тому же у него был огромный гараж с множеством подвалов и потайных уголков, в которых так удобно прятать предосудительные, с точки зрения закона, вещички. Автомобильный парк делился на две категории. В первую входили подержанные, старые машины. Аренда их стоила немного, и жители Брайтона с охотой пользовались услугами конторы Буцаева, отмечая свадьбы, похороны и дни рождения. Это были машины, так сказать, общего пользования.
Вторую категорию составляли два новых «Кадиллака». Буцаев очень гордился, что они были совершенно идентичны президентскому лимузину, принадлежавшему Джорджу Бушу. Оба автомобиля были бронированы и снабжены всеми мыслимыми средствами спутниковой связи и навигации. На одном Буцаев ездил сам. Он ласково называл «Кадиллак» своим танком. Второй сдавался в аренду, но только очень солидным людям и за хорошие деньги.
Роман Остапович предоставлял лимузины исключительно вместе с водителем. Сам он остерегался подпускать к себе посторонних, поэтому за рулем его личного авто сидел Гога. Он наотрез отказывался надевать униформу, справедливо полагая, что это низводит его до уровня лакея; да и китель на животе никак не хотел застегиваться. Поэтому ненужная униформа и пылилась в багажнике.
На этот раз Буцаев заставил Реваза ее надеть. Коротышка поворчал, поворчал, но подчинился. Брюки и рукава пришлось подвернуть, но с фуражкой была просто катастрофа. Однако, по мнению босса, этот маскарад было просто необходим.
Едва они добрались до лимузина, Буцаев приказал Ревазу срочно связаться с Эдиком Маципуло. Реваз снял трубку спутникового телефона и поинтересовался у местного авторитета, в каком отеле остановился мистер Белов. Маципуло, используя свои связи, дал ответ через пять минут. Буцаев вытащил еще теплую бумагу из автомобильного факса. Там было написано: «Мистер, Белов и госпожа Донахью. Отель «Кристалл», номер…»
— В «Кристалл»! — скомандовал Буцаев, и Гога пришпорил почти четырехтонную машину.
V-образная восьмерка объемом 7,4 литра легко таскала на себе черный панцирь из стали и затемненного пуленепробиваемого стекла. Правда, имелись трудности с управлением этим броневиком на поворотах, но на прямой он двигалась более чем уверенно. До «Кристалла» им было как раз по прямой.
— Значит, так! — инструктировал своих джигитов Буцаев. — Реваз, ты постучишься в дверь…
— Почему я? — немедленно, спросил Реваз.
— Потому что у тебя самый приличный вид, — отрезал Роман Остапович.
Коротышка со скептической миной осмотрел свой прикид, потом перевел взгляд на легкомысленные шортики и футболки коллег, украшенные портретами Дональда Дака и Микки-Мауса, вздохнул и снова согласился.
— Как только она открывает дверь, врываемся, связываем, и…
— Вах, босс! Вще ящно, щлушай! — не выдержал Хасан.
Потеря зубов отрицательно сказалась на его дикции. Теперь Хасан заметно шепелявил.
— Ничего не ясно! — сказал Реваз. — Как мы будем ее выносить? Обязательно кто-нибудь заметит.
— Может, вы скинете ее из окна, а мы с Хасаном внизу поймаем? — предложил наивный Гога.
Буцаев взглянул на факс, присланный Маципуло. Номер, в котором жили Белов и Донахью, был четырехзначным. Первые две цифры — 14. Значит, они живут на 15-м этаже (в свое время Буцаеву пришлось долго привыкать к тому, что в Америке все не как у людей; первый этаж у них — «ground floor», второй — первый, десятый — девятый, и так далее). То есть предложение Гоги не катит. Скинуть-то они скинут, а вот сумеют ли Гога с Хасаном ее поймать?
Это вряд ли.
— Следи лучше за дорогой! — прикрикнул на него Буцаев. — Нет, надо придумать что-нибудь другое.
По крайней мере, в машине он чувствовал себя увереннее. В многочисленных бардачках, потайных ящичках и за сиденьями было спрятано оружие. Имея в руках стволы, гораздо легче найти общий язык с боксером.
Черный блестящий «Кадиллак» стремительно летел по ночному Вегасу. Мириады разноцветных огней отражались на его лакированной поверхностй. В бронированный салон не проникало ни единого звука. Через несколько минут лимузин остановился неподалеку от отеля «Кристалл». Если бы кто-то в этот момент обратил на него внимание, то был бы по меньшей мере удивлен.
Из «Кадиллака» появился не седовласый джентльмен в безукоризненном смокинге, что было бы вполне естественно, а трое небрежно одетых мужчин в одинаковых шортах и майках, которые постеснялись бы надеть даже рядовые представители африканского племени мумбо-юмбо. Правда, водитель лимузина был одет поприличнее, но и он тоже выглядел странновато. Во-первых, форма на нем сидела как с чужого плеча, а во-вторых, вылез он не из-за баранки, а из салона. При этом он крепко прижимал руки к туловищу, будто боялся, что китель или брюки сейчас сползут с него прямо на асфальт.
Вся великолепная четверка отправилась к служебному входу «Кристалла». Воспользовавшись суматохой и неразберихой, обычными для этого сезона, Буцаев со своими нукерами через подсобное помещение и кухню проник в тостиницу и вышел к служебным лифтам. Обычно на них поднимались наверх уборщицы и официанты, доставлявшие заказы в номер.
Гога вызвал лифт. Двери бесшумно открылись. Все четверо вошли в кабину, Буцаев нажал кнопку четырнадцатого этажа. Едва двери закрылись, Реваз распахнул китель. За поясом спереди и сзади у него торчали черные рукоятки пистолетов.
Мужчины разобрали оружие, прикрыли стволы футболками: вид у них при этом был самый решительный.
Лайза прошла мимо сервировочного столика. Паштет из крольчатины источал такой соблазнительный запах, что удержаться было трудно. Сначала, когда официант привез в номер заказ, она дала себе слово, что обязательно дождется Белова, но он почему-то никак не возвращался. Лайза сердилась и волновалась одновременно, «Куда он запропастился? Искатель приключений!»
В серебряном ведерке, набитом колотым льдом, остывала бутылка шампанского. На листьях салата таяла черная икра. Лайза пробовала смотреть телевизор, но это занятие очень скоро ей наскучило. Она включила стереосистему и стала выбирать подходящий диск. Остановилась на любимом «Aerosmith».
Глубокий мощный звук заполнил гостиную. Лайза скинула платье и стала танцевать. Она разглядывала себя в огромном, во всю стену, зеркале и не могла найти ни единого изъяна. Густые каштановчые волосы, длинная шея. с рельефно выступающими мускулами, большая, высокая грудь, плоский живот, а ноги… На ногах следовало остановиться особо. Каждая из них по отдельности была совершенным творением природы, а уж вместе они составляли просто упоительное зрелище. И, что самое главное, — ни одного квадратного сантиметра бедер Лайза не уступила целлюлиту. Пока ей удавалось выиграть войну с «апельсиновой коркой».
Медленная песня сменилась более энергичной. Собственно говоря, Лайза не могла припомнить, чтобы Aerosmith играл очень быстрые песни; почти все они были медленными и протяжными. Но в каждой из них была заключена неповторимая энергетика. Лайза легко завела руки за спину и расстегнула ажурный, без бретелек, лифчик. Она раскрутила его над головой и резко отпустила пальцы. Белоснежная кружевная ткань промелькнула в ярком свете люстры и упала на широкую кровать.
Лайза повернулась к зеркалу боком, чтобы получше рассмотреть себя в профиль. Она сложила ладони в виде чашечек и подперла ими грудь. Идеально круглые коричневатые ореолы и восхитительно упругие соски. Лайза нагнула голову и приблизила грудь к лицу. Запах! Какой чудесный запах! Не удивительно, что Саше так нравится ее целовать. Ей и самой нравится. Лайза нежно коснулась груди губами, почувствовав, как по спине побежали мурашки. Она выпрямилась, передернула плечами и весело вскрикнула.
Затем снова посмотрела в зеркало. А попка? Просто прелесть, что за попка! Круглая, гладкая, твердая.
Лайза заложила большие пальцы за ниточки стрингов и, играя, стала медленно их снимать, танцуя в такт музыке. Гитара выдала сложный переливчатый пассаж; Лайза пустила по телу быструю, волну, и трусики упали к самым лодыжкам.
Затем она освободила правую ножку и, взмахнув и одновременно подкручивая левой, закинула трусики на кровать, отметив про себя, что танцует не хуже профессиональных стриптизерш. Может быть, не все получалось так же гладко, зато — с чувством. Близился финал "песни: " как всегда у Aerosmitha, долгий, с многократными повторениями припева.
Лайза прошла в ванную и включила воду в джакузи. Сначала — ванна с душистой пеной, затем — секс, потом — ужин с шампанским, после него… Мур-р-р!
Долгий и медленный секс… Что может быть лучше?
Ее размышления были прерваны громким стуком в дверь. Вот и Саша! Лайза накинула на себя белый махровый халат и босиком побежала к двери — открывать!

XVII

В аэропорту все срослось как нельзя лучше. Рейс до Нью-Йорка улетал через полтора часа. С билетами тоже трудностей не возникло. Когда с формальностями было покончено, Белов нашел хорошее местечко в зале ожидания рядом со стационарным полицейским постом.
— Ну, вот и все, ребята. Будем прощаться. Мне пора, — сказал он Степанцову, Савину и Назимову.
— Ты нам здорово помог, — признательно улыбнулся тренер.
Все трое смотрели на него с благодарностью: между ними и Беловым возникло удивительное чувство взаимопонимания, похожее на фронтовое братство.
«Помог… — подумал Саша. — Нет, это не то, чего хотел от меня Фил. Не для этого он привел меня сюда. Выходит, я что-то упустил?» — Но говорить об этом вслух не имело смысла. Он улыбнулся в ответ: — Ладно, чего уж там? Всегда рад помочь своим, обращайтесь, если что.
Белов уже протянул руку для прощания, и в этот момент в кармане его пиджака зазвонил мобильный.
— Лайза волнуется, извиняющимся тоном сказал он, доставая телефон.
На экранчике действительно высветилось имя Лайза, но голос был другой: мужской, хрипловатый, возбужденный. Белов слушал говорившего, не прерывая, и все больше хмурился.
— Ладно, — сказал он наконец; потом, после долгой паузы, с расстановкой добавил: — Но если ты ее, тварь, хоть пальцем тронешь — я тебя раздавлю, как паука, даю слово, — он нажал кнопку отбоя и убрал телефон в карман.
Через пять минут Белов ехал в такси обратно в Лас-Вегас. Он пытался проанализировать ситуацию и найти приемлемый выход. Пока ничего не получалось, но он не сомневался, что рано или поздно выход все равно найдется. Буцаев сказал, что Лайза у него, и если Белов хочет видеть ее живой и невредимой, то должен приехать сам и привезти к нему боксера.
— Ах, да, чуть не забыл! — издевательским тоном сказал Буцаев. — Самое главное — шляпа! Ты должен найти точно такую же и привезти мне в комплекте с боксером. Это обязательное условие. Даю тебе на все два часа. Через два часа я позвоню и скажу, куда ехать. Но учти, если приведешь за собой копов, у меня мгновенно пропадет чувство юмора. Пустыня большая, койотов в ней видимо-невидимо. От твоей девчонки останется в лучшем случае обглоданный скелет. А в худшем — ничего не останется.
Сергей, Савин и Альберт вызвались Белову помогать, но тот лишь покачал головой.
— Нет. Это только мое дело и больше ничье.
— Но он же наверняка хочет разобраться со всеми нами? — спросил боксер.
Саша посмотрел на. него с одобрением: правильно, парень рассуждаешь. А впрочем, догадаться нетрудно.
— Он хочет видеть меня и тебя, — подтвердил Белов. — Но ты мне ничего не должен, Сережа. Я не могу просить тебя об этом. Лучше оставайся.
Степанцов неожиданно вспылил:
— А ты бы сам как поступил?
— Я бы… — Саша осекся: ответ был очевиден.
— Вот то-то и оно, — с укором сказал боксер. — А почему ты думаешь, что я чем-то хуже тебя?
— Я так не думаю.
— Тогда пошли.
С Савиным и Альбертом договорились так: они прилетают в Нью-Йорк, бронируют пять билетов на рейс до Москвы и сутки ждут их в аэропорту, никуда не выходя. Если к исходу суток Белов, Сергей и Лайза не появятся, тогда они улетают в Россию. Тренер и доктор согласились. И Белов, и они сами понимали, что толку от них было бы немного: один старик, другой не боец.
Вот почему Саша и Сергей возвращались в Лас-Вегас вдвоем.
— Отель «Кристалл», — сказал Белов водителю. — Даю сто баксов, если довезешь за одну минуту.
И таксист старался — только покрышки визжали.
— Почему ты не хочешь обратиться в полицию? — спросил Сергей, когда они поднялись на пятнадцатый этаж отеля.
— Не хочу рисковать.
— А так, по-твоему, риска меньше?
Не хочу рисковать Лайзой, — уточнил Белов. — Я бы и сюда не сунулся. Ясно как день, что их здесь нет. Просто мне нужны ключи от машины. Нам потребуется быстрая тачка.
— Ты не боишься, что нас ждет засада?
— Нет. Ему не нужен лишний шум. Устраивать стрельбу в отеле — слишком рискованно. Я и так приду туда, куда он скажет. И он это знает.
— Ну, хорошо. Давай на всякий случай проверим.
Сергей встал рядом с дверью номера, пригнулся и сжал кулаки. Белов вставил в замочную скважину ключ и осторожно повернул. Дверь открылась. В номере горел свет. Белов осторожно прошел внутрь.
На кровати было разбросано нижнее белье Лайзы, его выпотрошенный саквояж валялся на полу. Сейф для хранения драгоценностей был открыт, украшения Лайзы пропали. Ну и мелочный же тип этот Буцаев!
Сергей остался стоять у входа, а Белов тем временем обошел все помещения: ничего и никого!
— Они ее увезли, — сказал он Сергею, — вот только не пойму, как.
Пришлось осмотреть номер еще раз. На ковре посреди комнаты лежали тарелки с закусками. В углу валялось серебряное ведерко. Лед наполовину растаял, и вода вылилась на пол.
— Сервировочный столик, — сказал Белов, — его нет, видишь? Они скрутили ее и засунули вниз. Скатерть опускается до самого пола, поэтому ничего не было видно. Теперь понятно. Значит, они спустились на служебном лифте.
— Что нам это дает? — спросил Степанцов, заинтересованный его ходом мыслей.
— Может быть, и ничего. Мы знаем, как, но не знаем, куда. Правда… — Белов задумался. — Есть один способ узнать. — Он направился к двери.
— Эй! — окликнул его Сергей. — А ключи от машины?
Белов потряс связкой ключей с брелоком.
— Вот они. Я всегда кладу ключи от машины на подоконник. Привычка, Сейф они открыли, а на подоконник заглянуть не догадались.
Они спустились на лифте в подземный гараж отеля. Белов подошел к серебристому «Стингрею» и от крыл дверцу. Восхищенный Сергей застыл на месте и во все глаза смотрел на удивительную машину.
— Тебе нужно особое приглашение? — пойнтере совался Белов.
— Ух ты! — Сергей не мог сдержать возгласа одобрения. — Классная тачка! — правда, ему пришлось сложиться вдвое, чтобы устроиться на соседнем сиденье. — Куда теперь?
— Навестим одного человека. Зададим ему пару вопросов в вежливой форме, — Белов повернул ключ в замке зажигания, и «Стингрей» наполнил гулкое пространство гаража густым низким рокотом работающего двигателя.
— А если он не ответит?
— Зададим еще раз, — сказал Белов. — По-моему, я начинаю вспоминать, как это делается. Знаешь, в свое время я был крупным специалистом по таким разборкам. — Они переглянулись. — Если честно, то одним из лучших.
Белов искал адрес, полученный от Савина. Правда, это и адресом назвать нельзя; Савин не назвал ни улицы, ни дома. Белов восстановил в памяти его наводку: за казино «Люксор», на втором перекрестке — налево… третий дом… синий такой… на четвертом этаже две квартирки… вот в левой она и живет… номер… черт его знает, какой там номер… дверь — темно-красная!
Приходилось ориентироваться на рассказ тренера. Если бы Савин мог сказать, где именно в пустыне находится полуразрушенное строение, в котором его держали, Белов бы знал, где прячут Лайзу И все упростилось бы. Но за город Савина везли в багажнике; естественно, он ничего не видел. Зато квартиру танцовщицы запомнил хорошо.
Казино и отель «Люксор» они нашли быстро. И проехать два квартала не составило особого труда. Труднее всего было сдерживать собственное нетерпение и чудовищную мощь «Стингрея». Он никак не хотел ехать медленно.
— Третий дом слева, — сказал Белов. — Это здесь.
Он остановил машину и некоторое время смотрел на синее пятиэтажное строение, сильно смахивающее на увеличенную копию домика Барби и Кена. В этом квартале все выглядело каким-то игрушечным и слишком аккуратным.
— Ты думаешь, она скажет? — засомневался Степанцов.
Белов выключил фары и заглушил двигатель.
— Думаю, нам надо постараться найти общий язык.
— Общий язык? — возмутился Сергей. — Со шлюхой? А как насчет дать в лоб и посмотреть, что получится?
Белов осадил его недовольным взглядом.
— Она — женщина, не забывай. Это многое меняет. Искусство насилия заключается в правильном его дозировании, симметричном обстоятельствам, понимаешь? Вот чего никогда не поймет этот козел Буцаев. Прежде убедись, насколько терпелив и крепок умом тот, над кем шутить изволишь — есть такое древнерусское правило. Ладно, хватит теории, переходим к практике. Двигаем.
Они вышли из машины и пересекли улицу. Рядом с входной дверью на стене дома, в небольшой нише, находился пульт со списком жильцов и десятью кнопками.
— Даже если бы мы знали номер квартиры, я думаю, звонить все равно не имело бы смысла, — сказал Белов, осмотрел замок и одобрительно покачал.
Он велел боксеру взяться за ручку двери и оттянуть ее на себя, в сторону от косяка. Когда щель между замком и ответной частью увеличилась на несколько миллиметров, Белов легко поддел и отодвинул язычок кончиком кредитной карточки. Раздался легкий щелчок — дверь открылась.
— Вот видишь, женщины и двери требуют ласкового с собой обращения, — наставительно произнес Саша. — И никакого насилия. Пока никакого…
Тихо поднявшись по лестнице, они остановились на площадке четвертого этажа перед темно-красной дверью. Белов нажал на кнопку звонка и долго ее не отпускал. Затем, когда за дверью послышались шаги, он вытащил стодолларовую купюру и вплотную поднес ее к глазку.
После некоторой паузы дверь все же открыли. На пороге стояла стройная молодая женщина в экономно скроенном атласном халатике, из которого она, судя по всему, выросла лет десять назад. Грудь… Даже не грудь, а образцово-показательные перси — вываливались наружу из образованного воротником треугольника. Бесстыже открытые ноги могли вызвать повальную эрекцию даже у больных в реанимации, но ни Белов, ни Сергей не обратили на ее прелести ни малейшего внимания.
— Что вам надо? — испуганно спросила она по-английски с неистребимым славянским акцентом.
Белов сделал самое благожелательное лицо, на какое был способен, и, не отрывая от хозяйки восхищенного взгляда, сказал Сергею краем рта:
— Именно такая, как он говорил. Даже, пожалуй, еще лучше.
— Кто говорил? — встревоженно спросила сбитая с толку девушка.
Белов с лукавой улыбкой погрозил ей пальцем и, не дожидаясь приглашения, вошел в квартиру знаком пригласив боксера следовать за ним. Они быстро обследовали помещение: ничем не примечательная двухкомнатная американская хрущоба, обшарпанная и бедно обставленная.
— Да-а-а… — разочарованно протянул Саша. — Скромненько, но нет повода для расстройства. Ничего, недельку поживешь у меня, отъешься, а то отощала так, что смотреть страшно…
— Отощала… — повторила красотка польщенно и вздрогнула: — У вас? — она была ошарашена. — С какой это стати? Вы кто?
— Что значит кто? — притворно возмутился Белов. — Хватит дурочку валять. Собирайся, и поехали.
— Никуда я не поеду, — . голос у девушки задрожал.
Судорожным движением она попыталась — безуспешно — запахнуть халат на груди и отступила назад, в сторону прихожей. Сергей понимал, что ему в этом спектакле отводится роль статиста — то есть, без слов. Он только хмурил брови и легко постукивал кулаком о ладонь, чем еще больше пугал несчастную. Ему вдруг пришло в голову, что из Белова мог бы получиться очень хороший драматический актер.
— Как это не поедешь? — недоумевал возмущенный до глубины души «клиент». — Мы с Эдиком обо всем уже перетерли. Неделю ты проведешь у меня… — он виновато посмотрел на Сергея и поправил себя: — У нас. У нас похожие вкусы. Понятно, это стоит дороже, но мы заплатили столько, сколько сказал Эдик, — и он повторил для вящей убедительности в обратном порядке: — Сколько Эдик сказал, столько мы и заплатили. Теперь поняла?
— Я ничего об этом не знаю, — шепотом сказала девушка. Она была так испугана, что едва стояла на ногах.
— Как это не знаешь? — посуровел Белов. — А за что я выложил такие бабки? Этот твой Эдик предложил, я согласился. Не пойму, ребята, в чем разводка? Меня что, кинули, как лоха?
Он выжидательно посмотрел на Сергея. Тот, приблизительно догадываясь, что от него требуется, с укором покачал головой и сказал страшным голосом:
— Эт-то несерьезно… — он так сильно ударил кулаком в ладонь, что девушка вздрогнула.
Белов незаметно махнул ему рукой — хватит!
— Я не знаю, о чем вы договаривались с Эдиком. Я ничего об этом не знаю, — говорила девушка, с трудом сдерживая слезы. — Мне он не сказал ни слова. Уходите, пожалуйста!
— Да мы-то уйдем, — охотно согласился Белов, — но только с тобой. Не оставлять же тебя одну в этом клоповнике. С твоими данными тебе здесь не место.
— Подождите, это какое-то недоразумение, — девушка направилась в комнату, наверное — к телефону, но Степанцов встал у нее на пути.
— Эти вопросы так не решаются. Не хочешь ехать с нами — поехали к Эдику, — сказал Белов.
— Я никуда с вами не поеду, — неуверенно повторила девушка и пыталась пройти мимо Степаггцова, но тот остановил ее, ухватив за пояс халата.
— А что, шеф? Ведь она уже наша. Заплочено — должно быть проглочено. Может, прямо здесь и начнем? — Сергей потянул за пояс, и халат распахнулся: под ним все было еще лучше, чем снаружи.
— Перестань! — одернул его Белов и сказал голосом протестантского пастора: — Все дела можно решить по-доброму.
Саша подошел к девушке, запахнул на ней халат и ободряюще потрепал ее по щеке. Степанцов отступил назад, и Белов сделал незаметное движение, развел и сблизил указательный и средний пальцы. Сергей поднял брови, но через секунду недоуменное выражение на его лице сменилось понимающим.
— Ты боишься? — Белов старался, чтобы его голос звучал спокойно и ласково. — Не бойся. Мне кажется, ты здесь ни при чем. Эдик должен был тебя предупредить. Наверное, произошло какое-то недоразумение. Давай поступим так: мы еще раз с ним все обсудим, и он тебе перезвонит. Ты права: ехать с нами не обязательно. Это — мужской разговор, тебе там делать нечего. Хорошо?
Девушка кивнула. Она была так потрясена происходящим, что не заметила, как второй мужчина ненадолго вышел из прихожей. Затем он вернулся: Белов обменялся с ним быстрым взглядом.
— Не сердись, подруга! — сказал Саша. — Я надеюсь, что у нас все получится, и мы славно проведем время. Жди, мы скоро вернемся.
Двое мужчин развернулись и пошли к выходу Девушка напряженно ожидала, когда можно будет захлопнуть за ними дверь.
— Кстати, — обернувшись, спросил Белов. — Ты не подскажешь, где сейчас может быть Эдик? Чтобы нам его долго не искать?
Танцовщица в этот момент думала только об одном: поскорее бы эти двое убрались прочь.
— Сейчас? — переспросила она. — Наверное, он у себя в конторе. Продает кому-нибудь Мерилин или Лайзу.
— Лайзу? — мужчины переглянулись.
— Ну да, — оживилась девушка, — Лайзу Минелли. Это же его официальный бизнес: «Шоу двойников». Я пару раз была Клауди Шиффер, но потом надоело. От контактных линз сильно устают глаза.
— Спасибо, дорогая, — поблагодарил Белов и дал Сергею знать, что можно уходить. — Не скучай, мы еще встретимся.
Они вышли на лестничную площадку Степанцов достал из кармана литиевую батарею, с улыбкой подбросил на ладони, а Белов ловко поймал ее на лету. Оба переглянулись и довольно расхохотались…
Девушка захлопнула дверь и закрыла ее на все замки. Для надежности она даже набросила цепочку. Она была вне себя от страха и злости. Маципуло иногда подбрасывал ей работу — сопровождать новых русских в их походах по казино. Нуворишам льстило, что рядом с ними красивая молодая девушка, к тому же говорящая по-русски. Но Эдик всегда предупреждал ее заранее, а сегодня почему-то этого не сделал. Девушка бросилась к телефону, чтобы высказать Маципуло все, что о нем думает. Она подняла трубку и не услышала гудков. Провод, тянувшийся к розетке, был вырван с мясом.
Замирая от нехорошего предчувствия, она кинулась в прихожую, к сумочке, где лежал мобильный. Но и здесь ее ждало разочарование. Аппарат был на месте, но в нем не было батареи. Девушка поняла, что ее кто-то умело разыграл. Значит, надо предупредить Маципуло. Она рванулась в прихожую и распахнула входную дверь. На лестничной площадке стоял тот ужасный мужчина с лицом боксера. Он сделал зверское лицо и прижал палец к губам.
— Не испытывай судьбу, крошка! Ее терпение не бесконечно…
Танцовщица в ужасе захлопнула дверь и забилась в дальнюю комнату. В конце, концов, пусть Эдик во всем разбирается сам. А у нее и своих проблем хватает. Она напряженно прислушивалась к малейшему шуму, но, к счастью, все было тихо. Спустя какое-то время она подошла к двери, посмотрела в глазок и… ничего не увидела. Глазок был чем-то залеплен, может быть, обыкновенной жевательной резинкой, так что разглядеть, стоит ли кто-нибудь
за дверью или нет, было невозможно. А выйти из квартиры и проверить… Этот вариант она даже не рассматривала.
У заведения «Бургер квин» Белов остановил машину.
— Ты что, решил сначала перекусить? — спросил Степанцов.
— Ага.
Саша вылез из «Стингрея», прошел в зал и оглянулся в поисках телефона. Кабинка находилась в дальнем левом углу. Белов подошел к аппарату и взял толстую телефонную книгу.
— «Шоу двойников»… — бормотал он, листая желтые страницы. — Вот на чем люди делают деньги. «Шоу двойников»!
Оказалось, что подобное шоу — довольно распространенный в Вегасе бизнес. Удивительно, почему Маципуло до сих пор не прогорел. Наверное, потому, что работал с русскими актерами и обслуживал русских туристов.
— Ага, вот он, — Белов подчеркнул строчку. — «Twin-show by Edward Matsipulou». Это то, что нам нужно.
Он вырвал страницу, сложил и спрятал в карман. Сергей ждал его на выходе, держа в руках два огромных сэндвича по-гавайски.
— Не боишься набрать вес? — спросил Белов, проходя к машине.
— Мне теперь это по фигу! — мрачно сказал Степанцов и откусил огромный кусок…

XVIII

По расчетам Белова, они добрались до Маципуло раньше, чем танцовщица осмелилась выйти из квартиры и предупредить Эдика о предстоящем визите. «Шоу двойников» размещалось на втором этаже низкого приземистого здания, прямо над круглосуточным магазинчиком «Веселые приколы». Наружная лестница вела на застекленную террасу. Белов с Сергеем не стали искать другой вход; они взбежали по лестнице, и Степанцов позвонил. В двери открылось маленькое зарешеченное окошечко.
— Чего надо? — не слишком-то дружелюбно спросил хриплый мужской голос.
— Могу я видеть господина Маципуло, — ответил Степанцов по-русски.
— Он тебе зачем? — спросил мужчина, тоже по-русски.
— Хочу устроиться на работу. Многие говорят, что я похож на одного боксера.
— Боксера? — мужчина пренебрежительно хмыкнул. — Нос у тебя и впрямь кривой, но это еще ничего не значит. Любой сосунок, упавший в детстве с дивана, тут же объявляет себя боксером. — Из-под кустистых бровей на Степанцова сквозь решетку внимательно смотрели маленькие медвежьи глазки. — А на какого боксера, ты говоришь, похож?
Сергей пожал плечами.
— Не знаю, все говорят — на Степанцова.
— А-а-а, это тот, который сегодня проиграл… — разочарованно протянул мужчина. — Знаю, смотрел по телевизору. Только… Не очень-то ты на него смахиваешь, И потом, нам двойник Степанцова не нужен. Кто захочет платить бабки зато, чтобы гулять по Вегасу с неудачником?
— Если ты хозяин этой конторы, — спросил Белов, отодвигая Степанцова плечом, — то почему сидишь на входе? А если ты просто сторож, то какого хрена решаешь вопросы за хозяина? Доложи ему, нам с ним надо поговорить, вопрос стоит больших денег.
Щелкнул замок, и дверь отворилась. Белов шагнул в помещение, представлявшее собой широкий длинный коридор, огляделся, мгновенно оценил обстановку.
Дальняя часть коридора была заставлена длинными рядами вешалок с театральными костюмами. Один охранник, с которым он разговаривал, стоял на входе, второй — чуть поодаль, тянул молочный коктейль из большого картонного стакана. У каждого из-под форменной куртки выступала подплечная кобура с пистолетом. Белов прошел на середину комнаты, Степанцов неслышно скользнул за ними следом и встал возле второго охранника.
— Так, где ваш босс? — спросил у него Саша. — Надо с ним перетереть.
— Вы опоздали на неделю, ребята, — отвечал охранник, — как раз сейчас он говорить не может, у него сломана челюсть. Автомобильная катастрофа, чудом остался жив.
— Я думаю, что мы и так друг друга поймем, — успокоил его Белов. — Мы оба, мой коллега и я, сурдопереводчики.
Саша неожиданно резко подсел и молниеносным движением выбросил вперед правый кулак. Бесподобный правый прямой, усиленный разгибанием ног, вырубил охранника напрочь. Он рухнул навзничь, как куль с мукой. Его напарник потянулся было за пистолетом, но не успел даже поднять руку. Степанцов оглушительным правым хуком отправил его в нокаут. Стакан с коктейлем улетел далеко в угол. Белов и Сергей, не сговариваясь, распахнули на охранниках куртки и обыскали их. Оружие у обоих оказалось одинаковым: Надежная и безотказная «беретта».
— Делай, как я, — сказал Белов.
Он сунул пистолет сзади за пояс, потом вытащил из брюк охранника ремень. Перевернул оглушенного недотепу на живот, сделал из ремня петлю и туго стянул ею запястья за спиной, а потом замотал ему руки курткой.
— Так надежнее, — пояснил Саша.
Степанцов проделал то же самое со своим противником. Они оттащили обоих охранников в дальний угол и кинули на них сверху несколько костюмов, предназначенных для актеров-двойников.
— Ну что же… — сказал Белов. — А теперь — самое время потрогать за вымя неразговорчивого господина Маципуло. Если он и впрямь чудом уцелел в автомобильной катастрофе, то у него будет повод пожалеть об этом.
Они направились между рядами вешалок в сторону единственной двери в конце коридора. Ясно было, что она ведет во внутренние помещения.
— Опять будешь совать кредитку? — ехидно поинтересовался у Белова Сергей.
— Нет, это не тот случай, — он разбежался и одним ударом ноги высадил дверь.
Держа пистолеты стволами вверх, они двинулись по такому же коридору с множеством комнат по обеим сторонам. Каждую пришлось открывать, иногда с помощью ног. На грохот ударов никто не выбежал. Они прошли пол коридора, но все проверенные помещения были пусты. Внезапно Белов остановился у только что обработанной двери.
— Оп-па! — громко крикнул он. — Серега, по-моему, это наш клиент!
Степанцов проверил оставшиеся комнаты, убедился, что там никого нет, и только после этого подошел к Белову, сунув пистолет за пояс. Тот стоял на пороге и показывал рукой на маленького толстого человека в роскошном синем халате, сидевшего в инвалидном кресле за столом из стекла и титановых труб. Чем-то он напоминал Дени де Вито, только лицо у него было красное, как у гипертоника. Сложная конструкция из блестящих прутьев и спиц, похожая на вратарскую маску, охватывала его шею и нижнюю челюсть. Во рту он держал прозрачную трубку; другой ее конец был опущен в фарфоровую миску с каким-то неаппетитным густым варевом.
— Господин Маципуло? — учтиво осведомился Белов, подходя ближе. — Позвольте представиться. Я — Александр Белов. А это, — он показал на своего спутника, — Сергей Степанцов. Мы с вами знакомы, так сказать, заочно.
Толстяк откинулся на спинку кресла и захрипел, как астматик во время приступа. По лицу его побежали капли пота.
— Ну что вы? — укоризненно сказал Белов. — Не надо так нервничать. Я вижу, вы все понимаете. Положение у вас хреновое. У нас есть очень веские основания быть вами недовольными.
Маципуло перегнулся через высокий подлокотник и протянул руку к столу, явно намереваясь нажать кнопку тревоги. Белов легонько стукнул его рукояткой пистолета по пальцам.
— Не стоит так рисковать, Эдик! Если бы все было так просто: нажал на кнопку и проблемы решены.
— Да что ты выкаешь, — раздраженно сказал Степанцов, — раздавить паучину на месте, и дело с концом.
Он просто кипел от злости и нервно сжимал и разжимал пудовые кулаки.
— Мой злобный друг прав, — кивнул Белов в строну напарника. — Посмотри на него: мне очень трудно удерживать его в рамках приличий. Тебе мало сломанной челюсти?
Белов присел на край стола напротив Маципуло, Перед его мысленным взором возникло лицо Лайзы. Белова затрясло от ненависти, он закрыл глаза и сильно сдавил пальцами виски. Нельзя поддаваться эмоциям. Все это уже было — десять лет назад. И что? Что из этого вышло? Насилие только умножает насилие.
Белов мысленно сосчитал до десяти, чтобы успокоиться. Сработало! Он поставил пистолет на предохранитель и аккуратно положил его на прозрачную поверхность стола рядом с серебристым телефоном. На, фоне причудливо изогнутых труб под стеклом столешницы они составили очень стильную композицию.
— Слушай меня внимательно, Эдик, — обратился он к Маципуло. — Я уже вышел из того состояния, когда гнут пальцы и колотят понты. Ты ведь знаешь, кто я?
Маципуло кивнул настолько, насколько позволяла поддерживающая челюсть конструкция. На лице его появилась гримаса отчаяния и боли.
— Это хорошо. Так вот, я представился как Александр Белов, но сейчас я Саша Белый. Почувствуй разницу. Ты и твой Буцаев повели себя очень некрасиво по отношению ко мне и моей женщине.
Маципуло попытался отрицательно мотнуть головой и что-то промычал, но что именно, разобрать было невозможно. Поэтому он перешел на жестикуляцию: замахал руками, что не виноват.
— Я не знаю, — продолжал Белов, — какая в происшедшем доля твоей вины. Возможно, большая, возможно — нет.
Маципуло снова дернулся, мычание стало громче. Он показал на пальцах, что вина очень, очень маленькая.
— У меня очень мало времени. Я хочу, чтобы ты понял одно: ты совершил непростительную ошибку и будешь за это наказан. Только не надейся, что я тебя убью. Этот парень, что стоит рядом, жаждет сломать тебе позвоночник в пару к твоей челюсти. Но ты можешь выйти из дела с минимальными потерями. Ты понял, куда я клоню?
Маципуло задрожал, покраснел еще больше, и Белов подумал, что его сейчас хватит удар. Но тот показал взглядом на пластиковый стакан с авторучками и блокнот. Белов подвинул ему и то, и другое. Маципуло с трудом вывел непослушной рукой: «Я ничего-не знаю о твоей женщине. Я только сказал Буцаеву, где ты остановился».
— Понятно, — Белов прочитал и снова повернул блокнот к Маципуло. — Ты, конечно, был уверен, что он хочет прислать ей букет белых роз?
Маципуло беспомощно дернул плечом. Белов нагнулся к нему и доверительным тоном сказал:
— Я хочу знать, где твой кент может ее прятать. Ты знаешь, где?
Маципуло молчал, глядя на Сашу полными боли и страха глазами.
— Я тебе напомню, — сказал Белов. — Заброшенный дом в пустыне. Там он держал тренера этого парня. Припоминаешь? Или мне все-таки освежить тебе память с помощью мануальной терапии? Сергей, займись клиентом…
Увидев решимость в глазах шагнувшего к нему атлета с лицом боксера, Маципуло крепко сжал ручку побелевшими от напряжения пальцами и быстро-быстро стал выводить адрес: название шоссе, километраж и схему поворота к дому.
— Вот это другое дело! — Белов вырвал листок из блокнота. — Ты сделал правильный выбор. Но если ты меня обманул, пеняй на себя! Сергей, надо
бы его стреножить, чтобы не ускакал раньше времени…
Степанцов подтащил Маципуло вместе с креслом к металлическому столу.
— Это чтобы у тебя не возникало ненужных соблазнов, — сказал шоумену боксер, стягивая запястья за его спиной поясом от халата. — А это чтобы ты поменьше дергался. — Он пропустил пояс между трубами стола и завязал на несколько узлов.
Теперь можно было не беспокоиться: Маципуло не двинется с места до тех пор, пока его не освободят. Белов взялся за телефонный провод, чтобы вырвать его из розетки, но в это время аппарат, стоявший на столе, вдруг зазвонил. Саша с Сергеем переглянулись.
— Возьми трубку! — посоветовал Степанцов. — Мы же ничем не рискуем. — Для большей убедительности он взял себя за челюсть, потом показал на Маципуло.
Белов понял смысл этого жеста. Действительно, ведь тот не мог говорить! Он снял трубку и промычал в нее, подражая Эдику:
— Й-ы-й-ы-ы!
Ему ответил Буцаев — этот голос Белов узнал бы из тысячи других. Он взглянул на часы. До назначенного срока оставался еще час. Значит, еще есть время опередить похитителей…
— Й-ы-ы-ы! — повторил он для вящей убедительности.
— Хватит мычать, Эдичка! — раздраженно сказал Буцаев. — Лучше слушай меня внимательно. Мне очень не нравится то, что здесь- творится. Такое впечатление, что все скотоводы из Техаса прут сегодня в Вегас…
Белов быстро достал из кармана листок бумаги. Вот он, номер шоссе. Так и есть, эта трасса ведет в Техас… Значит, Маципуло не обманул!
— Что-то здесь слишком людно, — продолжал Буцаев, — Мы не можем выйТи из дому; опасаемся привлекать внимание. Ты вот что… — Роман Остапович сделал паузу чтобы Маципуло получше запомнил, его слова, — пришли пару своих ребят. Пусть по дороге прикупят какой-нибудь еды: пиццу или бургеры, а то мы проголодались. Да, и еще пару лопат, Этой ночью придется немножко поцарапать земную кору.
— У-му, — промычал Белов и отключил телефон.
«Значит, мои. похороны намечены на сегодня, — подумал он. — Ладно, посмотрим, кто кого похоронит».
Он жестом позвал за собой Сергея и уверенным шагом вышел из комнаты.
— У нас остался час, — сказал он напарнику. — Судя по тому, что Буцаев боится выйти из дома, он стоит где-то на юру, обособленно, а пространство перед Ним хорошо просматривается. Подъехать незамеченными нам не удастся. Мы все время будем под прицелом.
— Ну и что? — Степанцов потряс пистолетом. — У нас есть два ствола!
Белов грустно усмехнулся: наивный парень. Он, как и многие другие, считает, что с помощью ствола можно решить все проблемы. Если бы так было на самом деле!
Они скорым шагом прошли навылет коридор и снова оказались в большом помещении, в котором оставили связанных охранников. Внезапно Белов остановился возле одной из вешалок с театральными костюмами…
Гога втолкнул Лайзу в скупо обставленную мебелью комнату, взял стул, и уселся у двери. Лайза устроилась на продавленной кушетке, застеленной потертым покрывалом, обхватила руками колени и мысленно принялась ругать себя за собственную глупость. Это же надо — открыть дверь, даже не спросив, кто стучит! Единственное, что ее хоть как-то оправдывало — все произошло в охраняемой гостинице.
Она привыкла жить в сытой и богатой и абсолютно предсказуемой Америке, где на каждом перекрестке стоит полисмен, и у него в кобуре — большой черный пистолет, заставляющий «плохих парней» дрожать от страха. Но сегодня вышло совсем по-другому. «Плохие парни», не спрашивая разрешения, сами вторглись в ее жизнь.
Лайза подозревала, что это каким-то образом связано с Беловым. У него был дар притягивать к себе неприятности. И, конечно же, Лайза злилась на него. С другой стороны — еще ни с кем она не чувствовала себя так уверенно, как с Сашей. Он один мог дать фору целому десятку полисменов с большими черными пистолетами в открытых кобурах. Наверное, поэтому, прислушиваясь к своим ощущениям, Лайза поняла, что не очень-то и боится. Она знала, что рано или поздно Белов появится на пороге и задаст «плохим парням» хорошую трепку.
Поскорее бы. Гнусные рожи похитителей вызывали у нее досаду и отвращение. Первый шок, вызванный неожиданным нападением, постепенно прошел. Теперь она могла вспоминать об этом спокойно…
Она открыла дверь номера и увидела на пороге смешного коротышку в кителе и большой фуражке, которая наезжала ему на глаза. В следующий момент чья-то рука отстранила коротышку самым бесцеремонным образом, и в поле зрения появился настоящий бэдбой; такой, каким принято изображать русского мафиозо в голливудских боевиках.
Лайза всегда смеялась над подобными фильмами; в них русские почему-то никогда не обладали славянской внешностью. Они походили на кого угодно: грузин, евреев, болгар и румын, но только не на русских. Однако на этот раз в номер Лайзы ворвались именно такие люди. Они размахивали оружием и тихо ругались. Лайза была настолько ошарашена, что даже не стала кричать. Четверо мужчин быстро обшарили гостиничный номер. В одном из них Лайза узнала давешнего соседа на боксерском матче. Он по-прежнему был одет во все белое, но только не в изысканный костюм от кутюр, я в простенькие шорты и футболочку.
Это придавало его внешности некий комизм, но смеяться вовсе не хотелось; пистолет у него был явно не игрушечный и стрелял он не водой, а пулями.
Когда налетчики перевернули все вверх дном (Лайза так и не поняла, что они искали), один, с черной щетиной и оскалом, как у вурдалака из фильма ужасов, приказал Лайзе залезть в сервировочный столик. Мужчина говорил на русском, но с таким ужасным акцентом, что Лайза с трудом его понимала.
Однако смысл жестикуляции был очевиден. И серьезность намерений сомнений не вызывала. Лайза поступила благоразумно. Она решила не усугублять ситуацию и подчиниться.
Залезть на полку сервировочного столика оказалось делом непростым, но Лайза справилась. «Плохие парни» накрыли ее свисающими краями скатерти и выкатили тележку в коридор. Лайза сама не знала, чего она хотела в этот момент, больше: чтобы кто-ни-будь из охраны заметил неладное? Или чтобы не заметил?
Она понимала, что в случае конфликта «плохие парни» обязательно устроят стрельбу; тогда у нее практически не останется никаких шансов выжить. Но все прошло спокойно. Они въехали в лифт и опустились в подземный гараж. Лайза поняла это по перепаду температур. На этаже было тепло, а в гараже — прохладно. Если бы не ее белый махровый халат, можно было бы и озябнуть.
А затем ее грубо запихнули в багажник роскошного лимузина… все. Хорошо хоть, ей не пришлось лежать, свернувшись клубочком. Багажник был такой огромный, что там поместилась бы хоккейная «пятерка» в полной амуниции, и для вратаря бы еще места хватило. Лайза предоставила событиям развиваться своим чередом и стала ждать.
Бандиты привезли ее в какой-то угрюмый заброшенный дом, торчавший посреди безжизненной пустыни. Впрочем, она не видела дома со стороны; похитители открыли багажник только в гараже и через внутреннюю дверь провели ее в маленькую каморку на втором этаже. Через запыленное окошко она разглядела пустой двор и огни автомобилей на шоссе, проходившем в полумиле от дома.
Прямо под окном был навес галереи, но даже нечего было и думать о том, чтобы спрыгнуть, Во-первых, в комнате с ней постоянно кто-то находился, а во-вторых, вряд ли она успела бы добежать до шоссе прежде, чем ее поймают. Значит, с мыслями о побеге надо было на время расстаться. Оставалось только ждать. И чем дольше она ждала, тем сильнее крепла ее уверенность в том, что сейчас… вот-вот… с минуты на минуту появится Белов. Но того, что случилось, не ожидала даже она.
За окном совсем стемнело, когда с улицы послышался звук работающего мотора. И Гога, сидевший на стуле у двери, и Лайза насторожились. Она, как дитя своей страны и своего времени, не могла спутать этот звук ни с каким другим. Утробный басовитый рокот V-образной «восьмерки» не шел ни какое сравнение с тихим шелестом мотора ее «Тойоты»; он разительно отличался от дробного стаккато европейских спортивных автомобилей; он вообще был неповторим, как гитарное соло Эрика Клэптона. Сердце у нее радостно забилось: это он! Он здесь! Он приехал, чтобы спасти ее!
Лайза изо всех сил пыталась оставаться бесстрастной. Она не хотела, чтобы неопрятный человек, похожий на гориллу, который сидел у двери и пристально следил за каждым ее жестом, что-нибудь заподозрил.
Звук мотора услышала не только она. Гога встал и подошел к окну.
— Что за дела? — спросил он, недоумевая.
— Ждете подкрепления? Не многовато ли, столько мужчин на одну женщину? — Лайза вложила в эти слова весь сарказм, отпущенный ей природой.
— Заткнись! — грубо одернул ее Гога, не отрываясь от окна: что-то, происходящее там, приковало его взгляд, захватило настолько, что он не мог реагировать ни на что другое.
— Это что? Кино снимают? — растягивая слова, спросил он. Видно было, что соображает он еще медленнее, чем говорит.
Лайза не выдержала: вспорхнула с кушетки, подбежала к окошку. Она выглянула из-за плеча своего похитителя и увидела нечто странное. Пожалуй, такое, действительно, можно увидеть только в кино. Посреди двора стоял серебристый «Стингрей». Пыль, поднятая колесами, клубилась в хрустальном свете фар; сзади пыльная взвесь была рубиновой от света фонарей. Двигатель продолжал работать; пластиковый капот над ним нервно подрагивал.
Пауза растянулась до бесконечности. Время шло, но из машины никто не выходил. Сверкающая пыль осела на звездах колесных дисков, Наконец водительская дверь открылась, и из нее показался… Лайза не поверила своим глазам, настолько абсурдной была эта картинка!
Из серебристого «Стингрея» вышел Элвис в белом с золотом концертном костюме: расклешенные, шитые блестками брюки и пиджак с глубоким вырезом, широкий кожаный ремень, утягивающий талию… Он и двигался, как Элвис — летящей, пружинистой, танцующей походкой. Элвис нагнулся над дверью, достал из машины гитару и положил ее на капот. Психологический расчет оказался абсолютно точным: с этой секунды все внимание приковывала к себе только эта гитара — с полированным металлическим корпусом, изящными эфами вырезов и тонким грифом с золочеными порожками ладов.
Потом Элвис снова вернулся к машине и достал из нее стопку картонных коробок, на которых было написано «Pizza from Chesare Scola». Он, как заправский лицедей, знающий, что за ним наблюдают, открыл верхнюю коробку и продемонстрировал невидимым зрителям дымящуюся аппетитную пиццу. Но и
это было не все! Элвис закрыл крышку, поставил стопку коробок на капот и подошел к пассажирской двери. Значит, он не один? Лайза начала гадать, кто же оттуда может появится? Джон Леннон?
Но следующий номер программы, подготовленной, как видно, хорошим режиссером, превзошел все Ожидания. Элвис открыл дверцу, согнулся в почтительном поклоне и протянул руку… Кому?
Вот это да! Из машины вышла Мэрилин Монро! Сначала показалась ножка в серебристой, в тон «Стингрею», туфельке. С такого расстояния ни Лайза, ни ее похитители не могли разглядеть, что туфелька сорок третьего размера, а ножка — слишком мускулиста для дамы. Мэрилин кокетливо поправила платиновые пряди, закрывая ими лицо. Затем отточенным движением — снизу вверх — поправила ладонями пышный бюст.
— Bay! — воскликнул Гога: он в нетерпении переступал с ноги на ногу, словно жеребец, исполняющий «пиаффе» — галоп на месте. — Ах, какая женщина! — гортанно закричал он.
Лайза вдруг поняла, что с первого этажа не доносится ни звука. Видимо, трое бандитов, которые остались внизу, тоже были увлечены этим захватывающим шоу.
Мэрилин присела в книксене, потом взяла две верхние коробки с пиццей и направилась к дому. Элвис выдал несколько эротично-нескромных танцевальных
па — тех самых, за которые его клеймили в пуританские пятидесятые — взял остальные упаковки с пиццей и последовал за Мэрилин. На полпути он догнал ее, и они пошли рядом; ни дать ни взять — парочка голливудских призраков, сбившихся с дороги и завернувших сюда на огонек. Когда они скрылись из виду под обрезом крыши галереи, Гога заторопился.
— Сиди здесь! — бросил он Лайзе, даже не взглянув в ее сторону. — Я сейчас…
Гога пошел к двери. Лайза лихорадочно соображала, что нужно сделать, чтобы он остался здесь. В этом был прямой резон: с тремя противниками Белову будет легче справиться, чем с четырьмя.
— Разве я хуже Мэрилин? — проворковала Лайза и, когда Гога обернулся, выставила вперед стройную ножку.
Полы белого халата разошлись, нескромно обнажив ее до середины бедра. Гога застыл на пороге, уставившись на Лайзу Медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть щуку, идущую на крючок, Лайза жестом стриптизерки распахнула халат…
Гога со звуком, похожим на поросячий храп, втянул в себя воздух — грудь у пленницы была ничуть не меньше, чем у легендарной Мерилин! Гога вытаращил глаза и смешно открыл рот: еще немного, и слюна потечет наружу, как на приеме у стоматолога. Словно под глубоким гипнозом, он, с застывшей, какой-то стеклянной улыбкой, не отрываясь смотрел на Лайзу.
— Я ничуть не хуже, — прошептала она с порочной улыбкой, приближаясь к Гоге. — Сейчас сам убедишься…
Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него, она резко выбросила ножку вперед, целясь ему стопой в пах. Раз! Гога согнулся пополам, заскулил по-собачьи, обиженно и тонко. Лайза схватилась за ручку двери и что было сил захлопнула ее. Голова бандита попала аккурат между дверью и косяком; стоило Лайзе немного ослабить давление, и Гога рухнул на пол, как подкошенный.
Лайза нагнулась над ним, вытащила из кобуры пистолет. Затем выбила окно Гогиным стулом и выбралась на крышу галереи. Спуститься на землю было делом одной минуты.
Вот она, свобода! Ура! Лайза подбежала к «Стингрею» и забралась внутрь. «Стингрей» — машина двухместная, поэтому ей пришлось сдвинуть вперед до пассажирское сиденье и скрючиться за ним. Весь салон «Стингрея» был меньше, чем багажник буцаевского лимузина, но в остальном их даже не приходилось сравнивать. Здесь всё было родным и знакомым. Лайза сидела, сжимая в руках пистолет. Она смотрела на дом, где в загоревшихся окнах мелькали чьи-то тени. Один раз кто-то выстрелил, и Лайза вздрогнула от страха…
Белов в костюме Элвиса решительным шагом направлялся к заброшенному дому. Он был уверен в точности своего расчета. Ну, кто, скажите на милость, решится поднять руку на живую легенду? Стрелять в Элвиса — все равно, что палить в Микки-Мауса или Чарли Чаплина. Саша понимал, что у них с Сергеем в запасе всего несколько минут. Потом замешательство пройдет, и его хитрость непременно будет раскрыта, но пока…
В конторе Маципуло Белов наложил на лицо толстый слой грима, приклеил парик, баки и сейчас выглядел не хуже, чем Пресли в начале его карьеры. Да и Мэрилин смотрелась неплохо. Правда, она чуть ли не на полметра была выше оригинала, и ноги ее отродясь не знали бритвы, но, по крайней мере, она шла на высоких каблуках и не падала. А это уже было немало.
Входная дверь распахнулась, и на пороге появился Хасан. Судя по глупой, растерянной улыбке, блуждавшей на его бандитской физиономии, странные посетители его не на шутку озадачили.
— Вам кого? — сказал он, переводя взгляд с Элвиса на Мэрилин и обратно.
— Пиццу заказывали? — Белов жестом фокусника открыл коробку. — Американская мечта.
Над пиццей клубился аппетитный парок. Кусочки салями, ветчины, сладкого перца, грибы и оливки выглядели так привлекательно, что хотелось тотчас съесть все это великолепие. Белов протянул упаковку
Хасану и отпустил руки. Тому волей-неволей пришлось подхватить пиццу, чтобы она не упала на грязный пол. Белов и боксер быстро прошли внутрь, оказавшись лицом к лицу с Ревазом и Буцаевым. Буцаев с выражением недоверия на лице всматривался в мнимого Элвиса. Его голос показался ему знакомым… Но где он мог его слышать?
— Босс! — заорал сообразительный Реваз. — Это они!
Белов почувствовал затылком что-то вроде дуновения ветерка. Одновременно послышался характерный звук рухнувшего на пол тела. Это вырубил Хасана Степанцов. Имея этого парня за спиной, за тылы можно не опасаться! Белов был хорошим психологом и нисколько не сомневался в боксере, но теперь рад был, что в нем не ошибся.
Однако сейчас главное действо развертывалось перед ним, а не позади него. Реваз тщетно пытался вырвать из-под мышки запутавшийся в складках кителя пистолет. Белов, не теряя попусту времени, хватил его кулаком по лбу. Лысый коротышка охнул, кубарем покатился по полу и затих в углу.
Белов мгновенно переключился на оставшегося без прикрытия Буцаева. Но это обстоятельство сейчас не имело значения, потому что в руке у того чернел «Вальтер». Пистолет был направлен в сердце Белову, и он понимал, что ничего не успевает сделать. Где-то под ложечкой засосало от страха, когда он
представил, как из ствола вырывается короткий язычок оранжевого пламени и… Он вдруг почувствовал, что это уже было, повторяется тот страшный расстрел в аэропорту Шереметьево. Так же, как тогда, остановилось, замерло время.
Неожиданно с улицы донесся рев клаксона его «Стингрея», и все пришло в движение. Звук был настолько мощным и неожиданным, что Саша вздрогнул и присел. В следующее мгновение он почувствовал, что его кто-то толкнул в спину — так сильно, что он стал падать, вытянув руки перед собой. Оглушительно грохнул выстрел: струя пороховых газов опалила щеку — пуля прошла мимо.
Краем глаза Белов заметил удивительную картину: Мэрилин Монро в красивом броске летит на Буцаева. Тот успел отскочить в сторону. Мгновенного замешательства оказалось достаточно, чтобы Белов вскочил на ноги и мыском ботинка выбил «Вальтер» из рук Буцаева. Пистолет прочертил в воздухе правильную, дугу, с тяжелым стуком упал на пол где-то далеко, вне пределов досягаемости… Вторым ударом — пяткой в печень — Саша положил Буцаева на пол. Два-ноль!
Белов не мог бы рационально объяснить, как он узнал, что сигналила Лайза, но был в этом уверен. Он повернулся к Сергею, крикнул внезапно охрипшим голосом:
— Уходим! — и рванул к выходу, но никто за ним не побежал.
Он затормозил и обернулся: Степанцов стоял, наклонившись над Буцаевым. Он так сильно вдавил ствол «беретты» в основание его шеи под гортанью, что перекрыл ему дыхание. Правда, это мало подействовало на воображение мафиозо. Он лежал на спине, хрипел, задыхался, но глаза его сверкали ненавистью, и сдаваться он не собирался.
Белов никого не хотел убивать, потому что убийство — это разрушение, а он дал себе слово не ломать, а строить. В конце концов, главное они сделали. Оставлять после себя четыре трупа ни к чему, это чересчур. Белов вернулся и положил Степанцову руку на плечо. Боксер медленно потянул на себя собачку «Беретты».
— Не надо, Сергей! — крикнул Белов. — Он и так наказан. Оставь эту падаль.
Следующие несколько секунд показались всем троим нестерпимо долгими. Степанцов колебался, и Белов, как никто другой, знал, что тот при этом испытывает. Ведь это так легко, так просто, так велик соблазн выместить свою боль и обиду.
Всего-то — один раз спустить курок.
— Это ничего не даст, — мягко сказал Белов. — Будет только хуже. Ты станешь хуже, поверь… — он повернулся и вышел из дома.
Наверное, было в его тоне что-то такое… настоящее. Степанцов почувствовал, что это слова человека, много пережившего и пострадавшего на своем веку. И он понял, что не готов убивать… Он привык биться по правилам. Враг положен на лопатки, значит, победа за нами… Сергей сунул ствол за пояс. Потом рывком поставил Буцаева на ноги, отряхнул на нем белую майку с Микки-Маусом и… вырубил коротким, мощным ударом в челюсть…
Когда Белов с Сергеем садились в «Стингрей», Лайза звонко расцеловала обоих — прямо в грим на щеках, размазав налипшую на него пыль пустыни.
— Хэй-о-о-о! — закричала она. — Парень на серебристом «Стингрее»! Это мечта! А у меня их целых два! И они кому угодно надерут задницу!
Белов выкрутил руль до упора вправо и резко нажал на газ. Большие широкие покрышки, проскальзывая, завертелись; машина развернулась на месте. Саша выправил руль, и «Стингрей» рванул вперед. Они понеслись в клубах пыли по проселочной дороге; затем выехали на шоссе и помчались в сторону Вегаса, туда, где луч мощного прожектора, подобно раскаленной вязальной спице, прокалывал густую темень ночного неба.
Белов обернулся на дом только один раз, и ему показалось, что на галерее дома стоит человек в нелепых шортах и футболке. Этот человек не двигался.
Он просто стоял и смотрел им вслед…

Часть вторая
ХОЗЯИН ТАЙГИ

XIX

С тех пор как Белов и Лайза покинули Вегас, прошло два месяца. Еще раньше, по пути в Нью-Йорк, Саша предложил Лайзе уехать на время из Штатов.
— Ты полетишь со мной! — сказал он ей безапелляционным тоном, — Я не могу оставить тебя в Америке. Я буду все время переживать и волноваться.
Лайза не стала спорить, но поинтересовалась, что она будет делать в Красносибирске?
— Всем нам дело найдется, главное, не поднимать лапки кверху раньше времени, — пошутил он. и посмотрел на Степанцова:, — Чтобы подняться, надо сначала упасть, правда, Серега?
Сергей выглядел подавленным, Он сидел у иллюминатора и смотрел на раскинувшуюся внизу пенку сплошных белых облаков.
— Ты меня слышишь? — Белов толкнул его локтем.
Боксер, не отрывая взгляда от окна, кисло улыбнулся:
— Ты не понимаешь; Саша. Это ведь облом полный, конец карьеры. На мне можно ставить крест. И ведь знаешь, что самое обидное? — он повернулся к Белову. — Я же ничего другого не умею. Только бокс! Понимаешь? С восьми лет — г- тренировки, тренировки и тренировки. Бег, скакалка, спарринги.
Зачем теперь все это? Кому это нужно? Девушка! — он поднял руку, подзывая стюардессу. — Двойное виски безо льда и содовой!
Белов с Лайзой переглянулись.
— Саша, наверное, ему бы не стоило… — начала Лайза, но Белов положил руку на ее ладонь.
— Нет, надо, — сказал он вполголоса. — Пусть, сегодня можно…
Степанцов пил, не останавливаясь. Он все время подзывал стюардессу, и миловидная девушка стала с опаской поглядывать на странного пассажира, выпившего в одиночку по меньшей мере литр «Джонни Уокера». Когда она подошла в очередной раз, лицо ее выражало сомнение, стоит ли приносить следующую порцию?
— Он русский, — сказала ей Лайза вполголоса.
Стюардесса понимающе улыбнулась. Теперь все стало на свои места. О русских она знала немало: главным образом то, что эти люди не знают середины. Им надо либо все, либо ничего. Она принесла целую бутылку виски и поставила на откидной столик перед Лайзой.
— У меня еще много дел, — извиняющимся тоном сказала стюардесса. — Надеюсь, вашему другу не будет плохо.
— Ну что вы? подхватил Белов. — Ему станет только лучше. Главное, чтобы он не ворвался в кабину пилотов. Он, когда выпьет, обожает управлять самолетом.
Стюардесса попалась с чувством юмора:
— Может, принести ему еще? — сделав озабоченное лицо, спросила она.
Лайза с трудом подавила короткий смешок.
— Нет, пока не надо. Думаю, — она окинула бутылку оценивающим взглядом, — у нас в запасе есть примерно полчаса…
В Нью-Йорке Белову пришлось тащить Сергея на себе. Савин и Альберт, как и было условлено, ждали их в международном аэропорту имени Кеннеди. Они заказали пять билетов до Москвы, и уже подходило время их выкупать. Лайза и Белов с почти невменяемым Степанцовым на плече подоспели как раз вовремя. Саша воспользовался кредиткой; они быстро прошли паспортный контроль и загрузились в объемистый «Боинг», на которым им предстояло лететь через океан в далекую Россию.
Еще тогда Белов заметил некую натянутость, наметившуюся в отношениях между боксером и тренером. Когда Степанцов проспался и пришел в себя, он выглядел хмурым и разбитым; парень никак не реагировал на попытки Савина завязать откровенный разговор. Лишь однажды пробурчал:
— Да ладно, — и добавил вполголоса, словно обращаясь к себе: — что было, то было…Что будет, то будет.
Саша не сразу понял, к чему относилась эта присказка: к бесславному закату спортивной карьеры Степанцова или к неминуемому расставанию с Савиным?
Он не стал уточнять. Впрочем, и так было ясно; скорее всего, Сергей имел в виду и то, и другое. Но Белов не стал торопить события; до прилета в Москву он не сказал Степанцову ни слова. И только в «Шереметьево», сойдя на родную землю и ощутив под ногами серый московский асфальт, Белов взял боксера под руку и отвел в сторонку:
— Что собираешься делать дальше?
Сергей пожал плечами.
— Попытаюсь как-нибудь устроиться в столице. Говорят, в некоторых ночных клубах проводят бои… Многие из наших, которые уже ушли из спорта, подрабатывают там. Платят не так, чтобы уж очень — по триста-четыреста баксов за бой, но…
Белов перебил его.
— Ты назвал не все варианты. Можно еще податься в криминал. С твоими талантами ты быстро станешь бригадиром. Там, глядишь, и в авторитеты выйдешь. Чем не карьера?
Сергей недоуменно смотрел на Белова. Он никак не мог понять, говорит Саша серьезно или издевается.
— Можно пойти в эскорт-услуги, ублажать богатых клиенток, — продолжал Белов. — Ты здоровый, выносливый, у тебя должно получиться. К тому же и внешность подходящая. На тебя будет спрос.
Степанцов обиженно нахмурился. Он хотел развернуться и уйти, но Белов не дал — схватил его за рукав и заставил остановиться.
— А можно, — продолжал Саша без всякой жалости, — просто опустить руки. Забиться в уголок и наматывать сопли на кулак. «Ах, какой я несчастный! Пожалейте меня, люди добрые!» И — стопочку. Потом еще — стаканчик! Чем не выход? Если постараться, то годика за два можно спиться окончательно.
— Я не понимаю, к чему вы клоните? — глухо спросил Сергей. Он и не заметил, как перешел на вы.
Его внезапно разобрала злость. Степанцов злился, но никак не мог понять, что именно заставляет его злиться. Возможно, то, что Белов в чем-то был прав? Ведь он действительно не знал, что будет делать дальше-.
— Я хочу предложить тебе настоящее дело, — мягко сказал Белов, — такое, за которое тебе не будет стыдно перед самим собой.
— Что именно? — пробурчал Степанцов.
— Я хочу открыть в Красносибирске спортивную школу. Знаешь, там полно пацанов-подранков. Многим из них еще десяти нет, а пережили они такое — не приведи господь.
— И вы хотите? — Степанцов поправил себя. — И ты хочешь?..
— Пацанам нужен хороший тренер. Герой. Пример для подражания. Ты готов? Предупреждаю сразу — золотых гор я тебе не обещаю. Наоборот, гарантирую много работы — тяжелой и неблагодарной. Согласен?
Перед глазами Степанцова возникла картинка; яркая, словно нарисованная электронным лучом на мониторе компьютера черепа. Маленький уральский городок. Пустырь за школой. Четверо ребят постарше окружили одного. Он пытается отбиваться, но силы явно неравны. Один из старших ребят вырывает у него из рук портфель, открывает его и начинает туда мочиться. Острое чувство обиды, смешанной с отчаянной беспомощностью. Слезы злости и стыда, текущие по щекам. Слова, застрявшие в горле… Все это было. С ним самим. Когда-то. Поэтому он и пошел в секцию бокса.
«Разве с тех пор что-то изменилось? — подумал Сергей. — Ничего. Наоборот, таких мальчишек только прибавилось…» -
— Я должен подумать, — неуверенно сказал он.
— Тогда — до свидания! — Белов повернулся к нему спиной и быстро зашагал прочь.
Степанцов несколько мгновений стоял на месте, а потом бросился его догонять.
— Постой! — воскликнул он. — Да постой же!
Белов нехотя остановился.
— Что еще?
— Зачем ты так?
— Я предложил тебе заняться делом, — Саша усмехнулся. — Ты хочешь попробовать? Валяй! Но должен сказать; мне такой тренер не нужен. Чему ты можешь научить ребят? Как стать слабаком?
Степанцов не привык отвечать за себя: до сих пор за него это делал Вадим Анатольевич. А здесь все наоборот: воспитывать будущих бойцов — очень трудная и, главное, ответственная задача. Здесь не нужны сомнения и полумеры.
— Ладно, — сказал Сергей, — а где эта школа?
— В Красносибирске, — ответил Белов.
— Я приеду через неделю, — пообещал Степанцов. — Утрясу кое-какие дела и приеду.
Саша посмотрел ему в глаза и понял: он приедет, не подведет.
— Ладно.
Они обменялись крепким рукопожатием и на этом расстались.
Сергей прилетел в Красносибирск ровно через неделю после этого разговора. В Москве он прежде всего наведался к своему агенту, эмигрировавшему в Штаты еще в конце семидесятых годов. Сейчас, когда мировой бокс остро нуждался в свежей крови, он неплохо зарабатывал на контрактах, которые устраивал для российских боксеров. Естественно, он обирал их до нитки; Сергею, после всех выплат: агенту, тренеру, врачу и спорткомитету, — причиталась не такая уж большая сумма.
Но, наверное, это было и к лучшему, Степанцов уходил налегке, понимая, что терять ему, в общем-то, нечего. Все его вещи уместились в один большой чемодан «Samsonite» на колесиках. За пару дней до рейса Сергей зашел на «Горбушку» и купил цифровой фотоаппарат «Canon», даже не подозревая о том, что этой вещице суждено во многом изменить его жизнь.
«ТУ-154» приземлился в Красносибирске в одиннадцать утра по местному времени. Разница с Москвой составляла четыре часа, поэтому Степанцов немного позевывал и пребывал пока в расслабленной полудреме. Он лениво спустился по трапу и вошел в автобус, идущий до здания аэропорта. Автобус подвез пассажиров к грузовому терминалу. Сергей встал недалеко от ленты транспортера и принялся ждать свой багаж. Странную троицу он заметил не сразу.
Только потом до него дошло, что взгляд несколько раз скользил по этим людям, но почему-то ни разу не остановился на них. Непонятно почему; эти трое выглядели весьма колоритно.
Посередине стоял высокий человек в похожем на рясу балахоне — настолько застиранном, что он частично утратил первоначальный черный цвет и на швах стал серым. У мужчины была густая и не очень опрятная борода с рыжеватым оттенком. На бледном, изможденным лице выделялись умные серые глаза.
В руках у мужчины была табличка: «Сергей Степанцов». По обе стороны от него стояли двое мальчишек: худые и вертлявые. Им было не больше десяти-двенадцати лет. Один из них то и дело сплевывал под ноги; делал он это мастерски, пользуясь отсутствием верхнего переднего зуба.
Второй похвастаться таким умением не мог и, похоже, завидовал товарищу. Он озадаченно чесал в затылке. Солнечный свет, проходя через его оттопыренные уши, окрашивал их в нежно-грозовый цвет.
Степанцов посмотрел на транспортер. Его чемодана пока не было. Он решил, что в запасе у него есть несколько минут, и направился к этой троице.
— Привет! — сказал он, подойдя ближе. — Степанцов — это я.
— Ну здравствуй, странник Сергий! — пробасил мужчина и положил руки на плечи пареньков.
Сергею сразу стало понятно, что у него с мальчишками полное взаимопонимание. Они в свою очередь во все глаза смотрели на вновь прибывшего, словно увидели живого Шварценеггера или Сталлоне. Парень с щербиной во рту уверенно подошел и протянул Сергею руку.
— Здравствуйте, дядя Сережа! Я — Алексей!
— Сергей! — представился Степанцов и пожал ладонь пацану.
Затем он познакомился с бородачом.
— Федор Лукин, — солидно представился тот и сунул Сергею сухую ладонь.
Второй пацан вдруг засмущался и отвел глаза.
— Тезки мы, — глядя куда-то в сторону, еле слышно сказал он. — Я, значитца, тоже того… Серый.
— Саша сказал, что ты прилетишь сегодня, — объяснил Лукин свое присутствие в аэропорту. — Вот мы и решили встретить. Тебя, парень, Бог к нам привел, не иначе.
Он повернулся в ту сторону где, по его расчетам, был красный угол, и степенно перекрестился. Сергей так и не понял, зачем нужно было поворачиваться: ведь в той стороне не было ни иконы, ни крестов церкви.
— Удивляешься, почему на Восток крещусь? — словно прочитав его мысли, спросил Лукин. — Потому на Восток молимся, что там Палестина, там Святая Земля — духовная отчизна всех христиан. Оттуда к нам на Русь Христос по снегу босыми ногами пришел. Он любовью к нам, грешным, сатану победил. Саша мне сказывал, что и ты своего сатану в белом платье поборол. Вот мы тебе и рады. Не каждый день в наши Палестины заглядывает такой ударник кулачного боя, — скаламбурил он и засмеялся, но никто его не поддержал.
Алексей еле заметно стукнул Федора маленьким кулачком в бедро.
— Дядя Сережа — чемпион мира! — поправил он воспитателя.
— Вот я и говорю, — согласился Лукин. — Кулачный боец искусный, спору нет, мастер. Вместе Христа просить будем, чтобы он от насилия тебя отвратил. А что ты от мирских дел до сих пор не отошел, так это еще впереди. Пути Господни неисповедимы… Где скарб-то твой, странник?
Степанцов оглянулся и увидел на транспортере свой чемодан — черный и солидный, как броненосец, в окружении мелких спортивных сумок и баулов.
— Вон он, — Степанцов одной рукой легко снял чемодан с ленты.
Лукин позвал его за собой, и они пошли сквозь толпу к выходу.
— Здесь у нас хорошо, — гудел Федор. У него был вид человека, преисполненного сознанием важности своей миссии. — Отсюда, из Красносибирска, начнется духовное возрождение России. Здесь мы построим новое общество нестяжателей, в котором не будет ни богатых, ни бедных…
Сказать по правде, Степанцов даже не слушал, что он говорит. Но при всей своей нелепости и комичности, Лукин создавал настроение спокойствия и умиротворения, которое тут же передалось Сергею. Ему вдруг стало очень уютно, словно он после долгой дороги вернулся домой. И эти два пацана… Особенно — первый, наградивший его незаслуженным титулом чемпиона…
Степанцов улыбнулся, и в этот миг словно молния промелькнула мимо него. Фотоаппарат, висевший на плече боксера, оказался в руках какого-то вихрастого паренька, удиравшего со всех ног.
— Эй! — окликнул его Степанцов.
Мысль о преследовании даже не пришла ему в голову. Во-первых, чемодан у него был довольно тяжелый. Во-вторых, теперь он боялся его оставить, чтобы не пропал и чемодан. А в-третьих, паренек бежал на удивление быстро, умело лавируя между людьми. На его крик обернулись Лукин и встречавшие мальчики. Алексей увидел вытянутую в направлении воришки руку Степанцова и сразу понял, в чем дело.
— Опять Козырь! Вот ловкач, — сказал он в следующее мгновение. — Ничего, сейчас мы его… — Он подвернул рукава выцветшей рубашки и собрался бежать за пареньком.
Легкая рука Федора легла ему на плечо.
— Остынь, отрок! — сказал он мягко. — Еще граф Толстой, Лев Николаевич, преданный анафеме за благовествование евангельских правд, завещал не противиться злу насилием.
— А как же «око за око, зуб за зуб»? — со сдержанной улыбкой спросил его Степанцов.
Вопрос не поставил Лукина в тупик.
— Это ветхозаветная концепция, — легко парировал он этот идеологический удар. — А у нас в Новом Завете по-другому: ежели кто ударит тебя по правой щеке, то подставь ему левую, — вперив в небо указательный палец, с восторгом вещал Лукин. — И еще: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас.
Степанцов уже составил себе мнение о своем провожатом: юродивый какой-то, не от мира сего человек. Но и опасности для того же мира не представляет.
— Ладно, обещаю этого поганца сразу не убивать, если поймаю. В конце концов, фотоаппарат — это мелочь. Так что у вас за городишко? Есть здесь что посмотреть?..

XX

Вся жизнь в Красносибирске крутилась вокруг алюминиевого комбината. Завод, которым руководил Белов, являлся градообразующим предприятием. Те везунчики, которым посчастливилось найти работу на комбинате, жили неплохо. Проблема заключалась в том, чтобы поднять уровень жизни для остальных горожан на ту же высоту.
Все это объяснил Степанцову Лукин; правда, он предпочитал иносказательную форму, говорил притчами, но Сергей довольно быстро привык к его манере изложения. Конечным пунктом короткой экскурсии стало старое двухэтажное здание из красного кирпича.
— Раньше здесь размещалась портомойня, — заявил Федор, и Сергей заключил, что когда-то здесь была фабрика-прачечная. — А теперь предполагаем устроить в сей обители спортивную школу «Гладиаторъ», — Лукин всем своим видом продемонстрировал, что ему очень не нравится это название. — Я Саше говорил, что гладиатор это языческое понятие. А надо — христианское дать школе! Например, «Духовный воин» или «Белый куколь».
— Ну, «Гладиаторъ» так «Гладиаторъ», — не стал спорить Степанцов и открыл покосившуюся дверь.
Они прошли внутрь просторного помещения. Вдоль стен тянулись плети ржавых труб; из бетонных оснований, где когда-то стояли чаны, торчали толстые болты. Пол был выложен потрескавшейся плиткой и кое-где провалился. Везде кучи мусора. Кроме того, радиаторы отопления здесь были маленькие, и их мощности явно не хватало на такой объем. Раньше такой надобности в отоплении не было, поскольку здесь и без того всегда было душно и жарко, а теперь, учитывая холодную сибирскую зиму, надо было принимать срочные меры.
Зато Сергей оценил высоту потолка, дающую запас воздуха, необходимое условие для спортивного зала. Окон тоже было много — значит, помещение будет светлым. Степанцов уже мысленно прикинул, где и что разместить. Если неподалеку от входа поставить кирпичную перегородку, то получатся раздевалки и душевые; в дальнем конце — два ринга; на стенах — стенды для отработки ударов; в углу — стойки, штанги и гантели; слева у окон будут висеть боксерские груши, а по периметру зала — разминочная дорожка.
Он решил, что на каждой тренировке может одновременно заниматься до двадцати пацанов. Больше вряд ли получится, но если сделать тренировки по два часа…
— Дядя Сережа, а здесь мы повесим ваши медали, — сказал Алексей, показывая на правый дальний угол, хорошо освещенный и наименее захламленный.
Степанцов почувствовал, что краснеет. Ему вспомнился тот позорный бой в Вегасе…
— Да, ладно, посмотрим… — как-то быстро и скомкано сказал он и повернулся к Федору. — Ну что же? Мне все ясно. Завтра с утра и приступим. Работы здесь невпроворот, но, думаю, за месяц управимся, если деньги будут.
— Глаза боятся, а руки делают, — согласился с ним Федор. — А жить ты, Сергий, пока можешь у меня в приюте, с моими странниками. У нас там душевно, народ интереснейший подобрался. Много христиан непритворных. Вера, брат, сердцами, а не церквами красна…
Хозяин приюта не обманул; в его заведении действительно оказалось много интересных людей. Степанцов ожидал увидеть опустившихся бомжей. Поначалу ему казалось, что он попал в общество говорунов и неудачников, но очень скоро выяснилось, что это не так. Когда они принялись за расчистку завалов, работа пошла даже быстрее, чем он предполагал. Мужики шутили, беззлобно спорили, покрикивали друг на друга, но никто из них даже не пытался отлынивать или сбежать в ближайший ларек за бутылочкой для сугреву души.
Они трудились от зари до зари. Ребятишки то помогали им выносить мусор, то играли в свои игры, и взрослые, изрядно потрепанные жизнью мужики, поглядывая на них, становились собраннее и крепче. Каждый из них сознавал лежавшую на них ответственность.
К концу первой недели пол первого этажа был полностью готов. Стены уже покрыли штукатуркой и подготовили к покраске. За это время пару раз на объект приезжал Белов. Он одобрительно кивал, выслушивал жалобы и предложения, интересовался, не нужна ли помощь со стройматериалами.
Лукин по секрету поведал Степанцову, что Саша ужасно занят. По словам Федора, эта американка Лиза заварила такую кашу, что Белову не один месяц, придется ее расхлебывать. Сергей пропустил его слова меж „ушей; У него своих забот полон рот: самое главное — все работают. А если работают — значит, есть надежда, что в этой жизни что-нибудь изменится к лучшему. А Белову поводырь не нужен, он сам дорогу найдет, да еще другим покажет…
Лайза не привыкла сидеть без дела. Как и большинство американцев, она была трудоголиком, и все ее представления о жизни покоились на протестантской этике. Едва приехав в Красносибирск, она заявила Белову, что хочет устроиться на работу Саша задумался.
— Лайзик, я даже не знаю, что тебе предложить. Может, пойдешь на комбинат? Юридическим консультантом?
Лайза только фыркнула в ответ.
— Вот еще! Что мне там делать? На комбинате, слава богу, все в порядке.
С этим спорить не приходилось. Производство алюминия вступило в новую фазу. Предприятие работало, как часы. Вагоны с глиноземом длинными вереницами тянулись в Красносибирск. Проблем с энергетиками не было и не предвиделось. Производительность труда неуклонно повышалась, и рентабельность росла. Спрос превышал предложение; комбинат не успевал отгружать алюминий, а склады готовой продукции стояли наполовину пустыми. Из всего этого следовало одно: Белов показал себя незаурядным руководителем, сумевшим наладить работу.
«Ну почему? — спрашивал он себя. — Почему нельзя сделать то же самое, но по всей стране? Неужели это невозможно?»
Ответ напрашивался сам собой. Да, это тяжело. Временами — чертовски тяжело, но все-таки возможно. Честно работать и зарабатывать деньги — это уже не фантастика. Да и толковых руководителей хватало; в самом деле, не один же Белов в России! Но Саша знал, в чем здесь загвоздка. Помимо Беловых в стране полно Зориных и Удодовых; клопов, присосавшихся к власти и бизнесу, кровопийц, жирующих за счет страны и народа.
Система, сложившаяся в России за последние годы, исключала честное, правильное ведение хозяйства в том виде, в каком это принято в Европе или Штатах. Для себя Белов определил эту ситуацию как насильственную криминализацию бизнессообщества.
Такая ситуация была особенно удобна для контролирующих бизнес чиновников. Они заставляли предпринимателей нарушать законна потом хватали их за руку и кричали «держи вора»!
В последнее время Белов все чаще и чаще подумывал о том, чтобы отказаться от своей политической абстиненции и снова пойти во власть: он видел, что страна больна, и ее лечат невежественные лекари, даже знахари, словно специально отсепарированные государственным аппаратом для удушения экономики.
Они даже отдаленно не понимают, как работает бизнес, и судят о нем по ленинским статьям восьмидесятилетней давности. Даже те из политиков, которые обременены хоть какими-то экономическим знаниями, не могут прийти и сказать, как когда-то Бухарин: обогащайтесь! Потому народ от них отвернется, а государство использует всю свою мощь для их уничтожения.
Когда-то Иван Грозный для того, чтобы извести боярскую оппозицию, обвинял своих домашних олигархов в изменушке, а теперь все стало гораздо проще: достаточно сказать, что нынешний олигарх не платит налоги, — «и делай с ним, что хошь»!
Но сидеть и ждать у моря погоды было не в его правилах. Потому что речь шла не только о его судьбе, а о судьбе его страны. Он понимал, что Красносибирский алюминиевый комбинат — далеко не предел его возможностей. Он может больше. А кому много дано, с того многое спросится — еще один Федин афоризм…
Белов почти каждый день встречался со Степанцовым, следил, как идет переоборудование бывшей прачечной в спортшколу. Он по-хорошему завидовал Сергею, с головой ушедшему в эту затею. Для мужчины найти дело по душе, быть может, самое главное в жизни. А Сергей буквально горел на работе.
Лайза тоже не давала Белову скучать, а по части работоспособности она могла дать сто очков вперед любому мужику. Надо отдать ей должное — Лайза развернулась широко, даже намного шире, чем хотелось бы. Поначалу Белов не придал ее новому увлечению особого значения. Уже на третий день по приезде Лайза явилась к нему в кабинет и спросила, сколько женщин работает на его заводе? Белов ожидал, что сейчас она заведет речь о равноправии, о соблюдении Трудового кодекса, о вредных условиях труда… Поэтому он с гордостью ответил:
— В горячих цехах — ни одной! Знаешь, есть у рабочих такое, определение — тяжелый завод, такой, где трудно работать. Так это к нам напрямую относится. На комбинате вообще очень мало женщин — только в столовой и бухгалтерии.
Но, вопреки его ожиданиям, Лайза нахмурилась еще больше.
— Значит, пока мужья работают, они сидят дома?
Белов задумался. Получалось, так. Редко кому из женщин удавалось найти работу в «городе» — то есть, за пределами завода. Да и какая эта была работа? Учителем или библиотекарем. Не зарплата, а слезы.
— Ну, да. Сидят дома.
Лайза недовольно покачала головой.
— Никуда не годится. У женщины, запертой в четырех стенах, неизбежно портится характер. Это — аксиома!
— И что же ты предлагаешь? — спросил Белов. — Хочешь, чтобы я брал их на работу? Пусть стоят у электроплавильной печи? Разливают металл?
— Конечно, нет. Зачем такие крайности? Но не стоит нас недооценивать. В женщине таится огромная сила, и если не ограничить ее какими-то рамками, эта сила может стать разрушительной.
Саша удивленно посмотрел на Лайзу. То, что он всегда предполагал и чувствовал, ей удалось выразить буквально в двух предложениях. Да, женщина может быть деструктивной, да еще многим мужикам даст в этом фору. Однако здесь речь идет о максимальных физических нагрузках.
Повседневная жизнь и работа на заводе это ведь не бокс, и даже не художественная гимнастика, хотя и то и другое — тяжелый труд. Белов встал из-за стола, взял Лайзу за руку и подвел к окну директорского кабинета.
— Знаешь, есть такая шутка: настоящий мужчина никогда не делает замечаний даме, которая неправильно несет шпалу. Но ведь это не дело, когда так случается? Посмотри на это: где тут может работать женщина?
Лайза окинула взглядом индустриальный пейзаж, открывавшийся из окна. Вдалеке громоздились холмы глинозема, нитки рельсов многократно пересекали друг друга на плоскости, сплетаясь в причудливую паутину; из четырех гигантских труб главного цеха валил коричневато-оранжевый дым. По накатанным грунтовкам катили самосвалы; между складами и рампой деловито сновали погрузчики, зажав в стальных клыках алюминиевые чушки.
— Все дело в свободе, Саша, — а не в работе. Люди только и делают, что рассуждают о свободе, тогда как распорядиться ею могут немногие.
— А вот отсюда поподробнее, — заинтересовался ее теорией Белов.
— Большинство людей нуждается в контроле. Посмотри на свой комбинат. Он работает. Рабочие счастливы. У них есть уверенность в завтрашнем дне. Они знают, что в будни надо идти на работу, в субботу и воскресенье — отдыхать. Пройдет две недели, они получат аванс. Еще две недели — зарплату. Они всем довольны — главным образом потому, что думать ни о чем не надо; Только работать. Таких людей, которые могли бы употребить личную свободу с пользой для себя и для дела, единицы. Ты, например. Ты знаешь, что тебе надо. С тобой я чувствую себя защищенной, — Лайза прижалась к нему и поцеловала в шею.
— Но ведь не у каждой женщины есть Александр Белов. И что им, бедным, остается делать? Только одно — освободиться от всякой зависимости и стать собой!
— Лайза, светик мой, Белов, надо признаться, был обескуражен таким поворотом темы, — я всегда считал тебя разумной женщиной, но, по-моему, ты впадаешь в. грех феминизма…
— Вот как? — теперь настал черед Лайзы удивляться. — Значит, ты меня недооценивал. Я не феминистка. Я умнее. Абсолютная свобода — это фикция.
Ее все равно не существует. Для меня реальное чувство надежности куда важнее, чем какой-то глупый мираж. Согласись, образ женщины, ни в чем не уступающей мужчине — это просто мираж.
Белов подумал, что от жены, Ольги, он никогда бы не услышал ничего подобного.
— А как же быть с самореализацией? — вспомнил он любимые словечки бывшей благоверной. — Ведь женщина должна реализоваться как личность, как человек…
— Самореализация женщины заключается в том, чтобы найти достойного мужчину, выйти за него замуж и нарожать ему кучу детей. Если выражаться короче — заставить его работать на себя. Все остальное — красивые слова, не имеющие ничего общего с реальностью.
— Лайза… Постой, ты что, начиталась Толстого? Ты же противоречишь сама себе. Зачем тебе тогда потребовался колледж, Гарвард, твоя работа по шестнадцать часов в сутки…
— Не знаю… — Лайза подняла на него глаза, и Белов увидел, как в их уголках задрожала влага. — Наверное, чтобы как-то заполнить пустоту. Я все время ощущала пустоту. До тех пор, пока не встретила тебя.
Саша взял Лайзу за плечи.
Ты… Ты это серьезно? Или — еще один хитрый способ заставить мужчину работать на себя?
Облачко грусти, набежавшее на ее лицо, моментально исчезло. Лайза рассмеялась, уперлась локтями в грудь Белова и оттолкнула его.
— Дурачок! Неужели ты до сих пор не понял, что нельзя требовать от женщины правды? Она у нас меняется — каждые пять минут, И каждый раз мы в нее искренне верим.
— Что же остается неизменным?
— Любовь, — просто ответила Лайза. — Я тебя люблю, вот и все.
— Ну что же? — Саша довольно улыбнулся. — Такое положение вещей меня вполне устраивает. А теперь — давай вернемся в теме нашего разговора. О чем мы с тобой говорили?
— О женской проблеме. Она не стоит остро на самом комбинате, но она присутствует постоянно. И я думаю, что ты, как руководитель, обязан предпринять кое-какие шаги.
— В чем, по-твоему, они должны заключаться?
Теперь Белов был готов выслушать Лайзу более серьезно. Он вернулся за стол, взял ручку и листок бумаги и приготовился делать кое-какие пометки.
— Я понимаю, — сказала Лайза. — Напрямую к заводу это не имеет отношения. И это вряд ли принесет сиюминутную прибыль. Но все же… Никогда не стоит забывать о людях. Люди — это самое выгодное вложение средств. Я говорю о реальном улучшении социальных условий жителей Красносибирска.
— Постой! — Белов отложил ручку. — Но ведь это — компетенция городских властей. Мэр сразу подумает, что я под него копаю.
— Зачем тебе оглядываться на мэра? Пусть думает, что угодно. Неужели ты его боишься?
Белов рассмеялся.
— Я? Нет, конечно.
— Ты — реальная экономическая власть. В твоих руках — мощные финансовые рычаги. Было бы глупо их не использовать. Конечно, таким образом ты приобретаешь авторитет. Политический авторитет, — подчеркнула Лайза. — А это — уже выход в новое измерение. Надеюсь, ты не будешь убеждать меня в том, что собираешься до конца дней просидеть здесь? — она обвела рукой директорский кабинет.
Поразительно, до чего эти мысли оказались созвучны тому, над чем размышлял сам Белов. «Все-таки я никогда еще не встречал такого взаимопонимания с женщиной», — подумал он. — Разумеется, нет. Если честно, мне уже наскучило быть директором.
— Вот и начни прямо сейчас. Сделай что-нибудь для людей, и они этого не забудут. Считай это началом своей предвыборной кампании.
«Предвыборной кампании». Однажды это уже было. Белов был когда-то депутатом Госдумы. От того времени остались только смутные и не очень приятные воспоминания. Он словно видел себя со стороны и удивлялся: «Неужели все это было со мной?»
Но сейчас все изменилось. Время диктовало новые законы. Пора, когда голоса избирателей покупались за пару бутылок водки, давно прошли. Народ стал более опытным и недоверчивым. Немудрено, сколько раз его обманывали различные типы с большей или меньшей степенью гнусности? Да один опер Каверин чего стоит!
Саша вздрогнул и с трудом стряхнул с себя нахлынувшие воспоминания.
— Да, ты права. Надо идти навстречу людям. Слава богу, положение на комбинате стабильное. Я смогу выделить какие-то средства на социальные программы.
Лайза отрицательно покачала головой.
— Забудь.
— Что забудь? — не понял Белов.
— Забудь эти слова: я смогу выделить средства. Эта не твои средства. Это деньги завода, заработанные всем коллективом. Ты не имеешь права единолично ими распоряжаться.
— И как же я должен поступить в такой ситуации? — удивился Белов: довольно странно было слышать это выступление в духе коллективизма от американки.
— Как? Да очень просто. Надо назначить всеобщее собрание работников комбината. Главное — выбрать благоприятный момент, — лукаво улыбнулась Лайза…

XXI

Месяц, отведенный на реконструкцию бывшей фабрики-прачечной, быстро подходил к концу. Но еще быстрее спорилась работа. Степанцов не мог не признаться, что эта работа пошла ему на пользу. Он первым приходил на стройку и последним с нее уходил. Тренированное тело легко справлялось с физическими нагрузками; с трудовыми навыками было куда сложнее. Какие-то вещи, со стороны казавшиеся простыми и даже примитивными, поначалу давались Сергею с трудом. В первый раз он не смог правильно замешать раствор, что вызвало град насмешек со стороны жителей приюта Нила Сорского; впрочем, насмешек беззлобных и дружелюбных.
Но сила спорта заключается в том, что он учит упорству и трудолюбию; показывает, что надо идти к намеченной цели наперекор всему. И Степанцов не думал сдаваться.
Через неделю он уже ловко набрасывал раствор на стену и выравнивал ее не хуже заправского штукатура; через две — вполне прилично клал плитку, делая идеально ровные и тонкие швы. Наибольшую трудность представляла подводка водопроводных труб к душевой и подключение новых радиаторов отопления. Поскольку ни сантехников, ни сварщиков в их строительной бригаде не было, пришлось «взывать о помощи» к Белову. Саша без разговоров выписал газосварочный аппарат и необходимое количество труб. Управились за два дня, а потом стали закрашивать следы, оставленные на свежеоштукатуренных стенах газовой горелкой.
Изредка приходил Федор Лукин. Он окидывал хозяйским взглядом стройку века, изрекал привычное: бог помочь, странники, и снова исчезал: уходил в себя поразмышлять о вечном.
Наконец наступил день, когда спортшкола «Гладиаторъ» была готова к приему воспитанников. Стены снаружи и внутри были покрашены, полы залиты цветным бетоном, а в тренировочном зале — покрыты мягким зеленым линолеумом. Смесители в душевой блестели хромом и никелем, в раздевалке стояли удобные металлические шкафы-ячейки для одежды.
Степанцов еще раз прошелся по зданию, вдыхая запах не до конца просохшей краски. На следующее утро было назначено открытие и приуроченный к нему торжественный митинг. Сергей попытался мысленно представить себя в новом качестве тренера и не смог. Слишком быстро произошла в его жизни эта перемена. Настолько быстро, что он отказывался в нее верить.
Последний рабочий давно покинул помещение, а Сергей все еще бродил по спортзалу и выискивал мелкие недоработки, которые предстоит ликвидировать.
Наконец он вышел на улицу, закрыл металлическую дверь на замок и постоял, наблюдая, как небо постепенно темнеет, и на нем проступают мелкие сапфирные звездочки.
На фасаде красовалась огромная надпись, сделанная в стиле граффити: «"Гладиаторъ" — школа чемпионов». Неугомонный Лукин не поленился сходить в центр по работе с трудными подростками (бывшая комната милиции) и спросить у Инспектора, кто лучше всех «портит» стены краской из аэрозольных баллончиков.
Затем он привел к зданию двух шалопаев, одетых в широкие штаны и бейсболки козырьком назад, вручил им набросок рисунка и рабочие инструменты, а уж они постарались. Сделали и надпись, и боксера нарисовали, и завитушки всякие добавили. Федор похвалил пацанов, прочитал им лекцию на тему, какое полезное дело они сотворили, и выдал каждому, со словами напутствия, по Евангелию.
Степанцов отошел подальше и посмотрел на рисунок. Боксер на стене был силен, строен, в движениях его чувствовалась стремительность. Лицом он больше всего походил на легендарного Виктора Агеева, что, в общем, неудивительно: в качестве эскиза Лукин использовал старинную вырезку из журнала «Физкультура и спорт».
Сергею вдруг страшно захотелось вернуться на ринг, но он тут же отогнал эту мысль. Конечно, надо думать о завтрашнем дне, но на будущее лучше не загадывать.
Открытие спортшколы состоялось в десять утра. Степанцов, как и прочие обитатели Дома Сорского, поднялся в шесть. Предстояло еще многое проверить и подготовить. После общей молитвы и трапезы Сергей с новыми приятелями пришел в спортшколу; они притащили с собой музыкальный центр, подтянули к нему шнур от микрофона, включили музыку. В половину десятого приехали Белов с Лайзой. Саша отвел Степанцова в сторону и спросил:
— Ну как? Здесь, — он показал на сердце, — что-нибудь происходит? Что-нибудь чувствуешь?
— Здорово, — честно признался Степанцов.
Белов ободряюще потрепал его по плечу.
— Погоди. Это только начало. Кстати, через два дня состоится общее собрание работников комбината. Я хочу, чтобы ты выступил перед людьми.
— Это зачем? — насторожился Степанцов, который оратором себя не считал и всегда предоставлял Савину возможность поговорить вместо себя перед публикой.
— Поблагодари народ за спортивную школу. Люди должны знать, на что идут их деньги. Только я тебя прошу: благодари не комбинат в целом и не меня, как директора, а каждого работягу, понимаешь? Чтобы каждый чувствовал, что в этой спортшколе — его труд и пот, его мозоли. Лады?
Сергей начал понимать, куда клонит Белов.
— Делиться надо? Это ты хочешь сказать?
— Больше всего я хочу строить, и меньше всего — ломать, — продолжал Белов. — Я хочу, чтобы каждый рабочий понял, что я не кровосос и эксплуататор, и не вор, а работяга, такой же, как они. Я ведь по восемнадцать часов в сутки пашу без праздников и выходных. Пойми, нет рабочих — нет дела. Нет меня — тоже нет дела. Мы друг другу нужны, чтобы дело не стояло.
Степанцов призадумался. До сих пор его жизнь складывалась таким образом, что он работал «только на себя. Он не мог назвать себя однозначно эгоистичным или жадным человеком, но стремление помочь другому человеку у него как-то не возникало, и уж тем более не превращалось в потребность.
Встреча с Беловым и последовавший за этим месяц работы бок о бок с обездоленными и неустроенными людьми, которые, тем не менее, старались хоть что-нибудь сделать для таких же брошенных и обездоленных пацанов, многому его научили. И за это он был благодарен неожиданному повороту судьбы. Сергей ничего не сказал в ответ, только кивнул.
— Ну, ладно, — Белов решил, что пора заканчивать разговор. — А вот и наши главные заказчики, — он показал на толпу, собравшуюся перед фасадом школы.
Степанцов окинул взглядом небольшую площадку перед бывшей фабрикой-прачечной. Она была заполнена народом. Старички из близлежащих домов, бомжи из приюта, Белов, Лайза, несколько рабочих с комбината в нескладно сидящих костюмах, с натруженными руками — отцы детишек…. Одни взрослые.
Почему-то на митинге не было ни одного мальчишки. Удивительно, но он только сейчас это заметил! Сергей заволновался. Он взбежал на крыльцо, оглядел всех собравшихся. Нет, ни одного ребенка не видно! Да что же это такое?
Внезапно откуда-то издали донеслась барабанная дробь: звук, который невозможно спутать ни с чем другим! Громкий, навязчивый, и вместе с тем безошибочно узнаваемый, словно ожившие воспоминания о далеком детстве. Грохот все усиливался. Все собравшиеся, как по команде, повернули головы направо: по узкой пыльной улочке шли строем ребятишки. Рядом с ними вышагивал Федор в рясе и сам, лично лупил буковыми палочками в бывший пионерский барабан, расписанный ангелами и православными лозунгами.
Он выкрикивал команды типа «шире шаг, отроки», и было видно, что он изо всех сил сдерживает огольцов, которым не терпится сломать строй и поскорее рвануть к спортшколе. Степанцов удивился и позавидовал одновременно. Удивился тому, как легко Лукин справляется с этими сорванцами, и позавидовал ему, засомневавшись в собственных педагогических способностях.
Но он тут же взял себя в руки и постарался придать лицу строгое, уверенное выражение. Не доходя до крыльца десяти шагов, Лукин вырвался вперед и стал прокладывать марширующей колонне дорогу.
— А ну, крещеные, потеснись! — кричал он. — Уступите место цветам жизни!
Люди, посмеиваясь, отступали, ребятишки выстроились перед крыльцом. Степанцов подумал, что громкая музыка может их оглушить; он подбежал к музыкальному центру и нажал на «стоп». Белобрысый коренастый парнишка в первом ряду долго его рассматривал, потом повернулся к Лукину и громко спросил:.
— Дядя Федя, неужели это тот самый?
У Степанцова внутри все оборвалось. Ему показалось, что сейчас Федор скажет: тот самый, который позорно проиграл в Вегасе. Но Лукин пригладил окладистую бороду и торжественно, нараспев произнес:
— Тот самый, отрок. Великий богатырь земли Русской, Степанцов Сергей.
После такого представления отступать было некуда. Мысленно проклиная Федора за «великого богатыря», Сергей взял микрофон. Раздался визг, от которого у всех заложило уши. Все поморщились, но Степанцов отошел с микрофоном подальше от динамика и начал говорить. Сначала — путано и сбивчиво, теряясь и с трудом подбирая подходящие слова, но потом они вдруг пришли сами собой, полились свободно и легко. Он и сам не запомнил, о чем говорил. Казалось, слова исходили откуда-то из души, из нутра.
Сергей говорил о том, что спортшкола построена на народные деньги, что каждый красносибирец может прийти сюда и привести своего ребенка. Что на Россию надвигается страшная волна — наркотики; и нужно искать этой напасти альтернативу. Потом, сам не понимая, что откуда берется, заговорил об уменьшении населения в России и о том, как важно сохранить здоровье подрастающего поколения.
Он смотрел на этих мальчишек, на их не по-детски серьезные лица, на то, как они внимательно слушали, и сердце щемила приятная боль. Тяжесть недавнего поражения больше не вспоминалась; она сошла на нет, освободив место для других, чистых и теплых чувств. В ту минуту Сергею казалось, что он счастлив. Спортшкола всем очень понравилась. После Сергея выступил Белов. Собственно говоря, даже и не выступил: он взошел на крыльцо, поблагодарил Степанцова и бывших бомжей из Дома Сорского, а затем представил главу рабочей делегации комбината Николая Глухова. Николай Глухов, крепкий коренастый мужик лет пятидесяти, с красной кожей, задубевшей от жара печей, неловко взял микрофон в руку. Другой рукой он нервно мял полу пиджака. Потом — будто опомнился и убрал руки за спину.
— Я… это… — Глухов прокашлялся и замолчал. В коротко стриженых, тронутых сединой волосах показались хрустальные капельки пота. — В общем, спортшкола — дело хорошее. Мы тут тоже… с ребятами… хотели его поддержать, — обрадовавшись, что говорить больше ничего не надо, он махнул рукой.
Остальные члены делегации только и ждали этого сигнала. Они стали выносить из заводского автобуса стойки и канаты ринга, боксерские перчатки, груши, настенные щиты для отработки ударов, гантели, небольшую штангу, скакалки…
Глухову дали стопку маек; рабочий взял одну и развернул. Спереди было написано: «Гладиаторъ», а сзади — нарисована эмблема Красносибирского алюминиевого комбината. Майки были детские, небольшого размера; они явно предназначались для будущих воспитанников Степанцова. Глухов поискал глазами Белова и протянул ему майку:
— Александр Николаевич! Это вам!
Все засмеялись. Засмеялся и Белов. Он поднял майку перед собой и сказал:
— Спасибо! Как раз мой размерчик.
Раздался новый взрыв хохота, еще громче. Однако. Глухов не растерялся:
— А ничего. Найдете, куда приспособить. В случае чего — у хозяйки своей спросите! — и кивнул в сторону Лайзы.
— Спасибо! — Белов отдал майку сияющей Лайзе и пожал Глухову руку. — Спасибо, мужики! — и он широким жестом обвел всех присутствующих.
Прозвучали жидкие хлопки. Затем они стали громче и дружнее и, наконец, переросли в долгие аплодисменты. Люди стояли и хлопали: друг другу и, наверное, сами себе тоже. Каждый чувствовал сопричастность к большому общему делу.
Митинг подошел к концу. Степанцов и Лукин взяли мальчишек и повели их знакомиться со школой. Белов и Лайза сели в директорскую машину.
— Ну что? Не хочешь взглянуть, что я придумала? — спросила Лайза.
— Ни на минуту не сомневаюсь, что все самое лучшее, — улыбнулся Белов.
— Даже не думай от меня отделаться! — Лайза, пользуясь тем, что сидевший за рулем Витек ничего не видит, незаметно ущипнула Белова за бедро.
Тебе все равно придется взглянуть.
— Хорошо! — Балов посмотрел на часы. — Время есть. Витек! Поехали к Дому культуры.
Дом культуры был построен давным-давно, практически одновременно с самим комбинатом. Это было огромное трехэтажное здание, облицованное серым гранитом. Строили его на совесть, на века. Но только кто же тогда мог предположить, что все изменится? В годы перестройки Дом стоял в запустении.
Потом его отремонтировали, и директор комбината, занимавший этот пост еще до Рыкова, сдал многочисленные помещения под различные офисы, а на первом этаже, в огромном, как футбольное поле, холле, открыл вещевой рынок.
Белов понимал, что с этим давно пора что-нибудь делать; вот только руки все никак не доходили. Помощь, пришла неожиданно — со стороны Лайзы.
Неугомонная американка решила разместить здесь досуговый центр, ориентированный в первую очередь на женщин. — Я все продумала, — говорила Лайза, выходя из машины. — Женщинам необходимо общение, светская жизнь, а&gt; в Красносибирске этого самого «света» как раз и нет.
Белов усмехнулся.
— Конечно, откуда ему взяться? В нашей-то глуши?
Они пошли к входу в Дом культуры. Между бетонными плитами, которыми была вымощена дорожка, пробивались нежно-зеленые кустики травки. Большой круглый бассейн был пуст. На дне его лежал мусор: фантики, обертки, разбитые бутылки. Ржавые трубы торчали, как покрашенные коричневой краской ребра кита. У входа в здание курил одинокий охранник. Рынок, располагавшийся здесь зимой, на летнее время переезжал на главное поле городского стадиона. Но теперь Белов знал, что сюда он больше не вернется.
— Ты посмотри, какое помещение! — восторгалась Лайза. — Ведь это — миллионы долларов!
Внутри, действительно, Дом культуры выглядел куда лучше, чем снаружи. С потолка свисали громоздкие люстры из чешского хрусталя; лестницы, ведущие наверх, были воздушны и невесомы; латунные перила радовали глаз изяществом и продуманностью линий. Первый этаж был облицован розовым мрамором, второй, насколько помнил Белов, голубым, а третий — белым.
— Посуди сам, — не унималась Лайза. — Спортзал для рабочих есть… Театральная коробка и сцена есть…
Саша кивал, выслушивая ее аргументы.
— Бассейн, — Лайза загнула еще один палец, — есть. Всякие кафе и рестораны — это частный сектор, они возникают сами по себе. Но ведь женщине этого мало. Ей. надо вращаться и блистать.
— Как ты сказала? — удивился Белов.
— Да-да, не смейся! Именно вращаться и блистать. Чувствовать себя красивой, умной и желанной. А если она целый день мечется между ванной и кухней, что из этого хорошего? Бигуди-борщ, борщ-бигуди… Нет! Здесь у нас будет, — она обвела рукой холл, который прежде занимал рынок, — общий зал. Место встреч и знакомств. Тут можно проводить новогодние балы, отмечать торжественные события. Понял?
Белов кивнул.
— Дальше. Зрительный зал пустует, а бархатный занавес догрызают мыши. Я думаю, надо организовать самодеятельный драмтеатр.
— Лайза… — по мнению Белова, это выглядело совсем смешно. Попахивало забытыми семидесятыми, если не шестидесятыми. — Ну кто в него пойдет?
— Не суди обо всех по себе! — наставительно произнесла Лайза. — Театр — это всегда эмоции, а женщинам они нужны в первую очередь. Пойдут, вот увидишь.
— Ну допустим… — скептически изрек Белов. — Что еще?
— Еще — обязательная психологическая консультация и помощь. Брак и семья — дело трудное, требующее постоянной работы. Ты первый, как руководитель, заинтересован в сохранении семей. Семейный рабочий держится за свое место. Не пьет, не безобразничает и вообще — ведет себя солиднее.
Белов покосился на Лайзу.
— Ты сейчас на что-то намекаешь?
Она оглянулась, убедилась, что их никто не видит, и ткнула ему маленьким острым кулачком в бок.
— Нет, не намекаю, — с деланной злостью ответила Лайза. — Говорю открытым текстом. Женатый мужчина выглядит солиднее.
— Хорошо, учту, — поспешно согласился Белов.
Это походило на веселую игру. Вряд ли он мог в чем-нибудь отказать Лайзе; к тому же — она говорила по существу. Но никто не должен видеть, как директора комбината пихают кулаком в бок.
— Так вот, — подытожила Лайза. — Психологическая помощь обязательно должна быть. И я уже нашла хорошего специалиста.
— Своего психоаналитика? — пошутил Белов. — Хочешь выписать его из Штатов?
— Зачем? Станислава Марковича, — ответила Лайза.
— Ватсона?
— Ты знаешь кого-нибудь лучше?
— Честно говоря, нет.
— Тогда чего удивляешься?
Крыть было нечем. Белов задумался. А что, наверное, это неплохая идея. Он уже представлял себе Ватсона: высокого, мощного, с крупной бритой головой и густыми усами, в белом халате. Док пользуется большим авторитетом у женщин. Ему-то уж точно не придется сидеть без работы.
— Сама я хочу организовать бесплатные юридические консультации. Я поинтересовалась: последняя юридическая консультация в Красносибирске закрылась полтора года назад. Теперь людям некуда идти; они не знают своих законных прав. Откуда взяться гражданскому самосознанию?
Белов вздохнул. Он обнял Лайзу за талию и притянул к себе.
— Солнышко мое, ты, похоже, задумала изменить мир?
— Почему бы и нет?
— Видишь ли, это еще ни у кого не получалось.
— Я знаю, — ответила Лайза. — Я и не рассчитываю, что у меня получится. Я просто хочу начать. Кто-то же должен начать.
— Согласен, — Белов поцеловал ее в ароматную щечку — Я помогу тебе. Есть еще какие-нибудь задумки?
— Да! — Лайза повела его к лестнице.
Они поднялись на второй этаж и пошли вдоль длинной стены. Через высокие, в два человеческих роста, окна падал яркий солнечный свет. Лучи играли на голубой поверхности мрамора; было хорошо видно каждую прожилку.
— Смотри, — она показала в дальний угол; пространство, полностью залитое светом. — Там я хочу устроить зимний сад. Посадить всякие экзотические растения. А здесь, — она показала на стену, — устроить выставку.
— Выставку чего? — не понял Белов.
— Твоих фоторабот. Ну, твои снимки вулканов! Извержений, восхождений, пейзажей… Думаешь, это никому не будет интересно?
— Думаю… — Белов замялся, — думаю, будет. Ты прямо как Ленин: искусство должно принадлежать народу!
Лайза пожала плечами.
— Ну, во-первых, он не во всем был неправ. А во-вторых, именно эту мысль он позаимстовал у кого-то из великих. Разве Третьяков или Савва Морозов, став предпринимателями, перестали быть русскими? Почему рабочие — народ, а купцы уже нет? Это ведь абсурд. Искусство принадлежит тем, в состоянии его понимать, вот и все!
Лайза говорила еще долго. Она объясняла, что в первую очередь будет опираться на народную инициативу; хочет заставить людей раскрыться, смягчить озлобленные души, показать самое хорошее, что есть в каждом человеке. Белов слушал ее и понимал, что Лайзе это удастся. Надо только дать ей время развернуться. Время и… деньги..
Он снова подумал, что Лайза решилась на очень рискованный шаг: просить деньги у собрания. Всё-таки было куда проще, если бы он сам подписал резолюцию о выделении необходимых средств из директорского фонда. Правда, в этой ситуации он брал на себя роль этакого царька, который лучше знает, как распорядиться деньгами. Для Лайзы такая позиция была неприемлема. Она хотела, чтобы это была воля всего собрания.
Белов опасался, что мужики, собравшись на площади перед правлением, просто зашикают ее и освищут; даже присутствие рядом директора не спасет. «Ну что же? Это наши, российские реалии. Такой уж мы народ: душевный, но немного диковатый». Белов украдкой взглянул на Лайзу. Она переводила внимательный взгляд с мраморной стены на дальний угол, где собиралась разместить зимний сад.
— Саша, мне кажется, очень неплохо будут смотреться растения, привезенные с Камчатки. А? Как ты считаешь?
— Да, пожалуй, — уклончиво ответил Белов, продолжая думать о своем: «Может, еще не поздно попытаться ее отговорить? Представляю, какой это будет для нее удар!»
Он уже мысленно видел вздрагивающую от рыданий Лайзу, и ему становилось нестерпимо ее жалко. Но и остановить ее не удастся. Она все равно будет стоять на своем.
— Ну ладно, — вдруг сказала Лайза. — Ты сейчас куда? На комбинат?
— Да…
— Тогда — пока. А у меня еще куча дел. Домой приду поздно, раньше одиннадцати не жди. Будешь меня ревновать?
— Ревновать? — Белов замешкался, пытаясь угадать, какой ответ она ожидает услышать. — Нет.
— Как это нет? — притворно возмутилась Лайза. Она уперла руки в боки и стала похожа на закипающий самовар. — Такую красивую, молодую женщину — и не будешь ревновать? Александр Николаевич, я на вас обижена.
— Я хотел сказать: «Нет, конечно же, буду!» — подкорректировал себя Белов.
— Да? — лицо Лайзы озарилось довольной улыбкой. — Ну и зря. Я тебе верна и вообще… Я пока не давала тебе поводов для ревности. Отелло несчастный! Собственник! — она посмотрела на Белову осуждающим взглядом. Тому осталось только развести руками.
Тогда Лайза бросилась ему на шею и звонко расцеловала.
— Как я тебя люблю, Саша!
— И я тебя…
Они долго целовались, потом Лайза внезапно отстранилась и убежала — только ее и видели. Белов слышал, как стучат ее каблучки по лестнице.
«Ох, девочка! — подумал он. — Боюсь, туго тебе придется. Не знаешь ты России: много она перестройщиков переварила».
Он достал из кармана платок, стер с губ и щек помаду и стал медленно спускаться следом.

XXII

Самые худшие предположения Степанцова, к счастью, не оправдались. Мальчишки восприняли его как безусловный авторитет. Но Сергей прекрасно понимал, что отныне он балансирует на грани: один неосторожный шаг в сторону, и все! Авторитет начнет убывать.
Попросту говоря, бомжата открыли ему кредит доверия, а уж остальное — будет этот кредит расти или, не дай бог, уменьшаться — зависело от него самого.
В день открытия он провел ознакомительную экскурсию. Потом прочитал долгую лекцию об истории бокса, о великих чемпионах, о том, какой это прекрасный и трудный вид спорта, требующий большого мужества и полной самоотдачи. Пацаны, сняв обувь, расположились прямо на настиле ринга. Бомжи из Дома Сорского сидели вдоль стен и на подоконниках.
Пока он говорил, никто не проронил ни звука. Закончив, Сергей спросил:
— Какие будут вопросы?
И тут началось. Он отвечал без передышки полтора часа, и решил, что это была самая трудная пресс-конференция в его жизни. Здесь нельзя было врать ни единым словом: дети очень остро чувствуют фальшь, хотя сами не прочь прихвастнуть и пофантазировать. Ответив на все вопросы, Степанцов взял ручку, толстую тетрадь и записал всех воспитанников. Набралось тридцать шесть человек.
— Значит, так! — сказал он. — Тихо! — Голоса мгновенно смолкли. — Завтра, в десять утра — первая тренировка. В двенадцать — вторая. Когда лето закончится и начнется учебный год, будем назначать время попозже, а пока лучше заниматься с утра. Разделитесь на две равные группы.
Сергей вытянул руку. Пацаны послушно разбились на две группы и встали: одни — справа от Степанцова, другие — слева.
— Вы, — показал он на тех, что справа, — приходите в десять. А вы — в двенадцать. На этом на сегодня все. Жду вас всех завтра. До свидания.
Ребятишки стали расходиться. Сергей стоял и смотрел, как они толкутся в дверях. Первый раунд он выдержал. Каково-то будет дальше?
— Послушай, Федор, — обратился он к Лукину, когда все мальчики вышли. — Чего это тебя вдруг понесло? Богатырь земли русской? А в следующий раз ты меня как назовешь? Ильей Муромцем?
Федор лукаво усмехнулся в бороду.
— Пойми, Сергей: ты больше себе не принадлежишь. Ты для них — герой, на которого они будут равняться. Запомни это, и, как говорится — в добрый час, с богом! — и Лукин ознаменовал его крестом.
«Вот ведь черт бородатый! — подумал Степанцов. — Святого он из меня хочет сделать, что ли?» Но вслух ничего не сказал. Понимал, что Федор прав.
Отныне ему придется быть с собой по строже.
На следующее утро Сергей поднялся в шесть часов и побежал на разминку. Хороший из него будет тренер, если сам он растеряет спортивную форму.
Впрочем, тяжелый физический труд на стройке в течение месяца был ничуть не менее напряженным, чем привычные тренировки.
Для начала он наметил пробежку в пять километров. Потом решил постепенно увеличивать дистанцию. От порога Дома Сорского уходила узкая асфальтированная дорожка. Она упиралась в небольшой лесок, синевший вдали. Степанцов направился туда.
Он взял нужный темп и спокойно трусил, прислушиваясь к телу. Мышцы понемногу разогревались и становились более эластичными; с каждой минутой они требовали все большей нагрузки. Но Сергей пока не ускорялся. Он знал, что торопиться не стоит. По левую руку от него стояли пятиэтажные дома из серого силикатного кирпича. Затем дома сменились двухэтажными приземистыми бараками, построенными, наверное, еще при Сталине в заботе о благе рабочих.
Сергей видел запыленные стекла, покрытые паутиной трещин; неопрятные занавески и засыхающие цветы на подоконниках. Было видно, что здесь живут не очень обеспеченные и не самые благополучные люди. Степанцов натянул на голову капюшон ветровки и ускорил бег, подумав, что, возможно, некоторые из его воспитанников живут именно в этом квартале.
Сергей невольно сравнил увиденное с картинами из своего детства: тоже не слишком счастливого и не всегда сытого. С тех пор прошло пятнадцать лет, но немногое изменилось. Унылая действительность российской глубинки не отпускала его; от нее нельзя было так просто отгородиться, натянув поглубже капюшон. Нет, это не выход — закрывать глаза. Выход — вот он, в ежедневной работе. Шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком — только так можно выстроить здание. В этом он убедился на собственном опыте.
По правую руку стояли машины; старые, проржавевшие-автомобили неизвестного года выпуска. Хозяева не особенно старались продлить их жизнь; четырехколесные друзья гнили на стоянке, выстроившись в длинный ряд.
Краем глаза Сергей заметил мелькнувшую за автомобилями тень и насторожился. Он продолжал- бежать — размеренно и неторопливо — и вместе с тем внимательно следил за происходящим вокруг. Тень метнулась снова; послышался тихий неприятный звук — скрежет стекла по металлу.
Степанцов поравнялся с тем местом, где он впервые увидел неясную тень, и вдруг стремительно метнулся в сторону Сергей проскочил между зеленой «копейкой» и темно-синей «Волгой» и резко развернулся.
У «копейки» не было заднего стекла. Оно лежало на земле; из проема торчали ноги в стоптанных кроссовках.
— А ну-ка вылезай! — негромко крикнул Сергей.
Обладатель стоптанных кроссовок, поняв, что его поймали с поличным, бросил старую дешевую магнитолу, которую хозяин машины поленился вытащить из гнезда, и пробовал вылезть через переднюю дверь, но она оказалась закрытой, а Степанцов был начеку
Он крепко ухватил воришку за ногу и вытащил его на свет божий.
Злоумышленником оказался щуплый пацан лет десяти-одиннадцати. Он вырывался изо всех сил, но не произнес ни звука и все норовил укусить Сергея за руку. Что-то в чертах лица или в повадках чертенка показалось ему знакомым.
— Эй! Прекрати дергаться! А то… — Степанцов взял паренька за воротник черной куртки, оторвал его от земли и несколько раз энергично встряхнул. — Все равно не уйдешь.
Демонстрация силы подействовала. Мальчишка шмыгнул носом и затих.
— Ну что? Бить будешь? — угрюмо спросил он, не поднимая головы.
— Нет, поговорить хочу, — ответил Степанцов. — Не убежишь? Тогда отпущу.
Пацан поднял глаза на Сергея.
— Не-а, не убегу, — сказал он.
— Вот и хорошо. Только — давай-ка уйдем отсюда. Не ровен час, застукает нас хозяин. Некрасиво будет. Краденое вернем.
Степанцов кинул приемник через окно на сиденье, оттащил воришку на дорожку и здесь отпустил.
— Ты кто такой?
Парень сплюнул сквозь зубы, достал из кармана сигарету, зажигалку и закурил.
— Козырь я, — ответил он с вызовом.
— А-а-а, Козырь. Теперь понятно.
Степанцов молниеносным движением выбил сигарету изо рта мальчишки.
— Ты чего? — вскинулся тот.
— Ничего. Я с тобой разговариваю, а ты токсикоманишь. Отравляешь себя, чтобы казаться взрослым дураком. А знаешь, что курение индейцы придумали? У них других развлечений не было в тропическом лесу. И кстати, курили они по-другому — через нос. Разжигали из табака костер, вставляли в ноздри трубки и через них выдыхали дым. Хочешь попробовать? Вставим тебе два бычка в носяру, подпалим и посмотрим что получится. Может, тебе тоже понравится?
— Да пошел ты! — огрызнулся пацан и принялся искать сигарету в траве.
— Не стоит, — сказал Степанцов.
Он первый нашел сигарету и втоптал ее в землю. Козырь… Он уже где-то слышал эту кличку, вот только никак не мог припомнить, где и от кого. Что-то такое случилось, по всей видимости, не очень приятное, и это «что-то» было напрямую связано с прозвищем Козырь. Сергей медленно стянул капюшон с головы и вдруг увидел, как побледнел мальчишка. Его губы затряслись, глаза округлились.
Степанцов почувствовал напряжение в его движениях и интуитивно понял, что парень сейчас попытается дать деру. Сергей положил руку на худое плечо.
— Ты чего дрожишь?
Малец не отвечал.
— Ты меня знаешь? — спросил его Степанцов, рассчитывая на то, что слух о новой спортшколе наверняка уже разнесся по всему Красносибирску.
— Я тренер.
— Чего ты докопался? — внезапно взорвался пацан. — Нету у меня твоего фотоаппарата, нету! Понял? Потерял я его! Потерял!
Все стало на свои места. Теперь Сергей понимал, почему парень показался ему чем-то знакомым. И кличка Козырь сразу всплыла в памяти вместе с картинкой аэропорта и убегающего пацана.
— Так это был ты… Тогда все ясно. Где ты живешь? Пошли к родителям.
Парень снова начал вырываться, но Сергей не отпускал.
— Еще потрясти?
— Хватит! Что я тебе, груша, что ли?
Степанцов рассмеялся. Он вдруг представил себя со стороны: здоровый дядя, ростом за сто восемьдесят, трясет щуплого пацана.
— А как тебя зовут? По-настоящему? — не переставая смеяться, спросил он.
Мальчишка одернул куртку, отряхнулся и только после этого ответил:
Вадим, — с очень серьезным видом сказал он.
— Вот что, Вадим, — Сергей присел на корточки рядом с ним;, отряхнул его грязные джинсы и куртку. — Давай сразу обо всем договоримся. Я не собираюсь на тебя жаловаться. Про фотоаппарат тоже забудем. Я просто хочу поговорить с твоими родителями.
— Просто поговорить? — в голосе мальчишки слышалось недоверие.
— Я никогда не вру, — заверил его Степанцов. — Может, они еще спят? Время-то раннее.
Перед глазами встала обычная картина: грязная, захламленная квартира; пустые бутылки по углам; красное, опухшее лицо отца; всклокоченные волосы матери. Наверное, этот паренек рос в не самых лучших условиях, и вряд ли его можно винить в том, что он по утрам вскрывает чужие машины. Как ни крути, среда очень многое определяет.
— Не-а, — махнул парнишка. — Мамка скоро должна прийти с работы.
— А отец?
— Мамка одна у меня, — ответил Вадим.
Ну да, знакомая история. Очень часто мужчина, вместо того, чтобы стать опорой всей семьи, превращается в обузу и исчезает. Сергей взглянул на спортивные часы «Casio», которые всегда надевал на пробежки, чтобы точно фиксировать хронометраж. Без четверти семь.
— А что у тебя мамка, по ночам работает?
— Ну да, — с грустью ответил пацан. — Сейчас позавтракает, переоденется и снова на работу пойдет.
— Понятно, — кивнул Сергей. — Ну показывай, где живешь.
Степанцов полагал, что Вадим отведет его в один из близлежащих бараков, но на деле все оказалось гораздо хуже. Позади двухэтажных неказистых домишек начинался густой запущенный сад. На ветках висели маленькие сморщенные яблочки, сплошь червивые. Корявые стволы яблонь растрескались; кое-где кора сходила с них, как обожженная кожа. Земля заросла сорняками; среди них валялись разбитые бутылки, пакеты от чипсов, обертки от конфет и жевательной резинки. Вадим взял вправо, огибая невысокий покосившийся заборчик, настолько ветхий, что Степанцов опасался глубоко дышать, чтобы не повалить его.
— Ого! Далеко же ты забрался! — сказал Сергей.
Мальчишка втянул голову в плечи и идти. Наконец впереди показался деревянный домишко. Он выглядел, как декорация из фильмов про войну: почерневшие трухлявые бревна, провалившаяся крыша, скособоченная печная труба… Во второй ступеньке крыльца зияла огромная дыра.
— Вот здесь, — сказал Вадим. Он присмотрелся: в одном из окошек тускло горела лампочка. — Мамка дома. Уже пришла.
Степанкову только сейчас пришло в голову, что нехорошо идти в гости с пустыми руками, однако "Возвращаться было поздно. Последний круглосуточный магазин, который он встретил на своем пути, располагался рядом с Домом Сорского. Шалопай прошел через распахнутую калитку (присмотревшись, Сергей увидел, что она не распахнута, а просто стоит, прислоненная к забору, поскольку петли давно сгнили) и махнул Степанцову: айда! Сергей догнал его и спросил громким шепотом:
— Постой! Как зовут? Мать-то?
— Светлана…
— Ага… А по отчеству?
— Александровна.
— Хорошо. Понял.
Степанцов отстранил Вадима и первым подошел к дому. Подниматься на крыльцо он побоялся, поэтому постучал в то окно, где горел огонек.
— Светлана Александровна!
Он увидел чистые вышитые занавески. Его поразило, что окна были тщательно вымыты. И вообще, по женской части все было сделано на совесть, заботливо и старательно. А вот по мужской…
Занавески распахнулись, и в окне показалось женское лицо. Степанцов замер. Это было совсем не то, что он ожидал увидеть. Никаких похмельных мешков под красными глазами. Да и не глаза вовсе, а глазищи: огромные, на пол-лица, зеленоватые, как нефрит! И темно-русая коса — густая, в руку толщиной, свешивалась на грудь. Женщина смотрела на него с тревогой и удивлением.
— Светлана Александровна, можно мне с вами поговорить?
Степанцову стало неудобно. Он представил, что должна чувствовать эта женщина. Рано утром, в семь часов, к ней является незнакомец с очень красноречивой внешностью: коротко стриженый, нос перебит, брови — в рассечениях. В общем, бандитского вида подозрительный субъект.
Но женщина лишь кивнула: кротко и, одновременно, со сдержанным достоинством, и знаком показала, что сейчас выйдет. Через несколько мгновений она показалась на пороге, и Степанцов остолбенел. На ней был простенький застиранный сарафанчик, сшитый по моде шестидесятых годов; но он так ладно облегал стройную, с приятной полнотой, фигуру, что дыхание перехватывало. Женщина стояла и молчала, нервно кусая губы. Вадим расковырял носком кроссовки ямку в мягкой земле, потом вздохнул:
— Ну ладно, вы тут разговаривайте, я пойду.
Он взбежал на крыльцо. От Степанцова не укрылось инстинктивное движение Светланы; едва мальчик исчез в дверном проеме, она закрыла его собой, будто хотела защитить от грозящей опасности.
— Я… это… — заготовленные слова куда-то подевались; непонятно почему, но Сергей чувствовал себя глупо, словно это его поймали за чем-то нехорошим. — Светлана Александровна! — собрался он. — Я тренер в спортивной школе. Собственно говоря, я еще не начал заниматься с ребятами. Сегодня как раз первый день. Я боксер…
Женщина слушала его молча, не проронив ни слова.
— Короче говоря… — он еще больше запутался: при чем здесь дурацкое «короче»? — У вашего сына — хорошие задатки. Я бы хотел, чтобы он у меня занимался. Думаю, это пойдет ему на пользу…
Степанцов перехватил ее обеспокоенный взгляд и заторопился.
— Вы на меня не смотрите, что нос сломан и все такое… Это— не обязательно. С ним все будет в порядке, обещаю. Да и вообще, лучше, по-моему, спортом заниматься, чем по улицам без дела бегать.
Он смешался, как мальчишка, и сам не мог объяснить, что с ним происходит. На ринге и то ему было бы легче. Струйки пота побежали между лопатками.
Сергею почему-то показалось, что от ее ответа будет зависеть вся его дальнейшая жизнь.
Светлана смахнула с лица выбившуюся прядь.
— Хорошо, почему нет? — тихо сказала она.
Из-за ее спины, как маленький бесенок, возник Вадим.
— А у меня формы нет! — заявил он.
— Найдем форму, — ответил Степанцов, не сводя глаз со Светланы. — Это не проблема. У нас хорошие спонсоры. Алюминиевый завод. Все найдем…
Светлана кивнула.
— Ладно, — еще тише сказала она и повернулась вполоборота к двери. Она будто спрашивала: «Это все? Больше ничего?».
Степанцова переполнило хорошее, теплое, похожее на радость, чувство.
— Вадим! — повысил он голос. — Я тебя жду в двенадцать. Ты понял?
— Угу! — раздалось из дома. Сергей смущенно развел руками.
— Ну, вот и все. Извините за беспокойство. До свидания!
— До свидания, — сказала Светлана. Степанцов направился к калитке, ощущая спиной ее взгляд. Вдруг он остановился и, нахмурившись, обернулся.
— Да, кстати… Можно мне Вадима на пару слов? С глазу на глаз?
— Конечно, — Светлана скрылась в доме; на крыльце показался мальчик.
— Иди-ка сюда, — уже строго сказал Степанцов. Парень нехотя подошел. Сергей протянул ему руку:
— Сигареты и зажигалку. Давай сюда.
— Ишь, чего захотел… — начал было пацан, но Степанцов крепко схватил его за локоть.
— Я сказал: отдай мне сигареты и зажигалку, — произнес Сергей таким тоном, что мальчишка не осмелился перечить. Опасливо покосившись, он выложил полупустую пачку «Примы» и дешевенькую пластмассовую зажигалку. — Еще раз увижу — получишь по лбу! В двенадцать чтобы был. Все. Пока.
Степанцов раздавил пачку в кулаке и пошел прочь. Он больше не оглядывался, но чувствовал, как из-за занавески за ним следят большие зеленые глаза. Смотрят на него — быть может, с затаенной надеждой. И как их можно обмануть?
Наступил день, на который было назначено общее собрание работников комбината. Последний разговор с Лайзой заставил Белова взволноваться. Ему казалось, что американка, не вникая в суть российских реалий, витает где-то в облаках и никак не желает спуститься на грешную российскую землю.
Оттого и встреча с неприглядной действительностью станет для нее болезненной — чем-то вроде падения.
Несколько раз он порывался сказать ей об этом, но Лайза выглядела такой веселой и уверенной в себе, что Белов осекался и замолкал. В столовой висело объявление, написанное на ватмане аршинными красными буквами. Оно гласило, что такого-то числа, в обеденный перерыв состоится общее собрание всех работников, но Белов не особенно надеялся на то, что приглашение сработает.
«Наверняка большинству все пофигу, мужикам важнее забить козла, — думал он. — Представляю, как будет расстроена Лайза, увидев на площади жалкую кучку — вместо четырех тысяч рабочих».
Без четверти двенадцать на площади перед заводоуправлением одновременно, но с разных сторон, появились Витек и Степанцов. Боксер нервничал и торопился.
— У меня — тренировка, — объяснил он причину своего волнения. — Я оставил с ребятами Федора и теперь волнуюсь.
— А чего волнуешься? — не понял Белов.
— А-а-а, — махнул Степанцов. — Не знаю. Волнуюсь и все. За эти два дня стал, как наседка. Переживаю за каждого.
— Это хорошо, — сказала подошедшая к ним Лайза. — В тебе просыпается чувство ответственности.
Она выглядела превосходно. Небесно-голубые легкие брюки, ослепительно-белая шелковая водолазка, вокруг шеи — яркий платок, сразу привлекающий внимание. Белов подумал, что лучше ей было бы одеться в бушлат и сапоги: страшно далека она от народа.
— Не думал, что это когда-нибудь случится, — смущенно сказал Сергей. — А тут вдруг… как-то сразу.
— Мне кажется, тебе пора подумать о семье, — быстренько поставила ему диагноз Лайза.
Мужчины переглянулись. Белов взглядом спросил Лайзу, в чем дело.
— А что? — Лайза обезоруживающе улыбнулась. — Ответственность делает мужчину сильнее. Это относится и к боксерам, и к директорам алюминиевых комбинатов.
— Сейчас нам представится прекрасная возможность лишний раз в этом убедиться, — немного язвительно заметил Белов. — Ты готова выслушать, что думают русские мужики о женском вопросе?
Лайза только усмехнулась в ответ. На площади постепенно стал собираться народ. Сначала — в маленькие разрозненные кучки, но потом, когда закончился обед у рабочих горячих цехов, люди повалили такой дружной гурьбой, что Белов не мог сдержать удивленного возгласа:
— Вот это да! Динамики работают? — спросил он у Витька.
— А хрен ли им сделается, шеф! — отозвался тот, но увидел укоризненный взгляд Белова и доложишь по форме: — Работают, Александр Николаевич.
Можно начинать.
— Ну что ж? С богом!
Белов, Лайза, Степанцов и члены профсоюзного комитета поднялись на балкон, тянувшийся вдоль всего второго этажа здания заводоуправления. Белов поприветствовал и поблагодарил всех собравшихся. Затем он вкратце рассказал о проделанной за последнее время работе. Упомянул и о спортивной школе. Подозвал Сергея и вручил ему микрофон.
За все время короткой речи Степанцова не покидало ощущение, что он смотрит в глаза людям, от которых, в конечном счете, зависит и судьба спортшколы «Гладиаторъ», и всего комбината. Сергей просил их поддержать Белова в его стремлении организовать городскую жизнь по-новому. Он говорил, что не все богачи-олигархи только и делают, что сосут кровь из народа, что талантливые предприниматели такое же достояние России, как великие спортсмены, ученые или полководцы. Он говорил все это искренне, и рабочие это почувствовали. А главное — у него было лицо человека, который так и не научился врать.
Когда Сергей закончил, половина площади взорвалась криками и аплодисментами. Он подумал, еще совсем недавно эти люди, наверное, со злобой говорили бы, что руководство таким образом отмывает украденные у народа деньги. А сейчас все понимают, что Белов действует в их интересах. Люди устали от того, что их постоянно обманывают. Им хочется верить во что-то хорошее. А Белов не врет. Сергей поднял в приветственном жесте руки и тоже стал хлопать, адресуя свои аплодисменты собравшимся. Когда хлопки стихли, Белов снова подошел к микрофону.
— А сейчас перед вами выступит Елизавета Донахью. В свое время она оказала большую помощь, комбинату и теперь хочет выступить с новым предложением, которое, надеюсь, пойдет нам всем на пользу.
Лайза приосанилась. Она выступила вперед, очаровательно улыбнулась и помахала всем рукой.
— Добрый день! — сказала она. — Я благодарна вам за доверие. За то, что согласились выслушать меня. Мне очень приятно находиться среди вас,
в обществе сильных мужчин, рядом с которыми любая женщина будет чувствовать себя защищенной.
Белов не верил своим ушам. Сначала у Сереги прорезался талант оратора, а теперь и Лайзы! Неужели это входит в обязательный набор добродетелей манхэттенской леди? Люди на площади притихли и внимательно слушали. Никаких смешков и неодобрительных реплик.
— Вы сделали очень многое, — продолжала Лайза. — Вы сами, день за днем, строите свою жизнь. Новую жизнь. и у вас это здорово получается.
Достойно. Красиво, По-мужски! — она потрясла сжатым кулачком. — В. первый раз я была в Красносибирске два с половиной года назад и должна отметить, что за такой короткий срок очень многое изменилось. Угрюмых лиц на улицах стало меньше, а улыбок — больше. Мужчины ходят в спортзал, в бассейн, следят за своим здоровьем. Это прекрасно] Разве можно не любить подтянутого, стройного, спортивного мужчину? Конечно, нет. Поверьте, это я вам, как женщина, говорю.
Ответом ей был легкий гул одобрения. Белов отметил про себя одну странность — он не ощущал неприязни по отношению к Лайзе. Ее слушали внимательно и даже — с интересом.
— Мужчины, дорогие мои! — Лайза распалялась буквально с каждой минутой. — Вы — молодые, сильные, красивые. Разве вы не хотите, чтобы рядом с вами были такие же женщины? Не сомневаюсь, что хотите. А что для этого нужно? Что нам, женщинам, нужно? Не так ужи много — вашу любовь и заботу. Я хочу…
Белов обводил взглядом все четыре тысячи рабочих и видел, как люди кивают Лайзиным речам. Она говорила очень убедительно. Приятный тембр голоса и правильно рассчитанные интонации завораживали. Казалось, вздумай она заявить, что дважды два — пять, и все поверят.
Лайза умело подвела базу под необходимость создания центра досуга. По ее словам выходило, что затрат на это потребуется совсем чуть-чуть, зато польза будет огромная.
Крепкие мужики в брезентовых робах загудели:
— Конечно! Давай, чего уж там?
— Клуб нужен! А то и пойти некуда!
— Ага! И новогодний бал — как в «Карнавальной ночи»!
Белов думал, что ослышался. Рабочие так легко согласились облегчить заводскую казну. Более того, им понравилась эта идея!
— И по секрету, — Лайза лукаво взглянула на Белова, — хочу вам сообщить еще кое-что. В настоящее время руководство завода разрабатывает программу жилищного содействия молодым семьям. А что? Детский садик у нас прекрасный, а вот детишек там, по-моему, не хватает. Или вы забыли, что для этого нужно делать?
Грубоватая, на грани фола, шутка пришлась как раз кстати. Она и стала той убедительной точкой, поставленной в конце выступления. Лайза зааплодировала — рабочие подхватили.
— Ты с ума сошла, — вполголоса сказал Белов, наклоняясь к Лайзе. — Какая программа содействия молодым семьям?
— Что значит «какая»? Каждой семье — отдельную квартиру! — так же, почти не разжимая губ, ответила Лайза.
— Мы не потянем! — заявил Белов.
— Еще как потянем! — возразила Лайза. — Конъюнктура на рынке цветных металлов благоприятная, я подскажу тебе несколько нестандартных ходов, чтобы заработать побольше… Все будет хорошо.
— Ох, Лайза! Знал бы я… — Белов покачал головой.
Рабочие стали расходиться по цехам. Через пять минут площадь опустела. Степанцов быстро попрощался и убежал, перепрыгивая через две ступеньки. Белов взял Лайзу под руку и отвел в кабинет.
— Ну? И как тебе это удалось? — спросил он, едва закрыв дверь.
— Я же говорила: ты недооцениваешь женщин, — улыбнулась Лайза.
— Ну тебя-то сложно недооценить.
— А я и не имела в виду себя.
— Тогда кого?
— Женщин вообще. У рабочих ведь есть жены. Ты думал, чем я занималась целый месяц?
— Понятия не имею, — честно ответил Белов.
— Проводила работу с женами — чтобы они разъяснили своим мужьям, что к чему. Кстати, возьми на вооружение. Действует безотказно.
— Ловко! — восхитился Белов.
— Просто! — сказала Лайза. — Закон природы. Женщина всегда пойдет за мужчиной. В том случае, если он идет в нужном ей направлении.
Крыть Белову было нечем. Он смотрел на Лайзу — радостную и разгоряченную успехом — и улыбался. В последнее время он все чаще и чаще думал, что они — прекрасная пара, во всем под стать друг другу. И вдвоем они могут добиться гораздо большего, чем поодиночке.
Степанцов не переставал сам себе удивляться. Совсем недавно ему казалось, что мужчина в его возрасте уже окончательно сформировался; круг его воззрений и пристрастий четко определен, и меняться ему ни к чему.
Однако то, что творилось с Сергеем, было неожиданностью прежде всего для него самого. Ответственность за воспитанников не стала обременительным грузом; напротив, она явилась новым стимулом. Сергей вдруг почувствовал, что может что-то сделать для этих обделенных судьбой мальчишек. Конечно, он даже не рассчитывал, что заменит кому-то отца; надеяться на это было бы смешно и глупо, но, по крайней мере, он мог стать достойным звания учителя. И Степанцов старался изо всех сил. Он заметил, что стал относиться к себе еще требовательнее и строже. Удивительно, но ему это даже нравилось.
Вскоре Сергей сделал еще одно открытие. Раньше он считал, что ничего не боится. Оказалось, что это не так. Боится, и еще как. Но боялся он не за себя, а за ребят. Опасался, что упустит момент, не сумеет вовремя объяснить им, где проходит грань между злобой и спортивной злостью, без которой в боксе делать нечего. Следующей новостью стала для него боль. Сам он давно привык переносить ее и порою — не замечать. Это естественно для бойца.
Забыть про боль — значит шагнуть в новое измерение, раздвинуть свои горизонты.
Теперь он был не только бойцом, но и тренером. И — странное дело! Каждый удар, каждое попадание отзывалось в его сердце. Особенно — почему-то удары, которые пропускал Вадик, бывший уличный хулиган по кличке Козырь. Сергей выделял его среди прочих, но изо всех сил старался не показывать виду; наверное, потому, что сам прекрасно понимал причину этого предпочтения.
Первая неделя занятий подходила к концу. Степанцов проводил тренировки каждый день, не боясь перегружать мальчишек. Он полистал педагогическую литературу, изучил возможности детского организма с его способностью быстро восстанавливаться и морем нерастраченной энергии, которая без
тренировок нашла бы другой, куда менее желательный, выход. Перемена деятельности позволила ему по-другому взглянуть на недавние, но уже казавшиеся такими далекими события собственной жизни…

XXIII

В тот день он немного затянул вторую, двенадцатичасовую, тренировку. Вместо пробежки Сергей повел воспитанников в соседний двор, на хоккейную коробку, и дал им футбольный мяч. В футболе он ориентировался довольно слабо, поэтому судил почти без правил. Здесь главным было не забить гол, а вдоволь набегаться и проявить командный дух.
После часа безостановочной игры (счет к тому времени был 16:18, но Степанцов так и не мог вспомнить, в чью пользу) он дунул в свисток и велел всем построиться. Мальчишки, разгоряченные игрой, шумя и споря, построились в два ряда.
— Возвращаемся в зал, — объявил Сергей и повел колонну в спортшколу.
В зале он велел приступить к силовым упражнениям. Основной упор делался на выносливость, столь необходимую в боксе. Ребята, разбившись на пары, сажали напарника на плечи и, держась за перекладины шведской стенки, медленно приседали и снова распрямлялись. Затем мальчишки поменялись местами: номер первый взял второго за ноги, а тот должен был бежать, быстро перебирая по полу руками После этого настала очередь отжиманий. Простая серия, серия с хлопком, снова простая серия, серия с наложением рук друг на друга.
Потом Степанцов показал им, как надо укреплять кости и сухожилия запястья. Он стал отжиматься на кулаках, на пальцах (пяти, трех и, наконец, — на одном большом); отжимался, подвернув кисти, упираясь в пол тыльной стороной рук. Мальчишки внимательно наблюдали. Почти ни у кого не получилось повторить упражнения вслед за тренером. Но Степанцов и не надеялся на это. Он знал, что сила и ловкость приходят не сразу. После общефизической подготовки перешли к технической части. Сергей показывал, как правильно бить прямой удар: базовый элемент техники, к тому же — самый простой в исполнении.
— Выбрасываем кулак по кратчайшей траектории, — наставлял он. — Подаем плечо вперед и дополнительно усиливаем удар подкручиванием корпуса. Одноименную с бьющей рукой ногу ставим на носок; пяточку выворачиваем наружу. Это дает нам дополнительный три-четыре сантиметра. Теперь запомните главное. Удар Наносится не рукой, а всем телом. В момент касания с противником вы должны дать всему телу импульс. Он исходит вот отсюда, — Степанцов хлопнул себя по бедру. — Понятно? Научиться правильно бить — настоящая наука! Это не уличная драка, а благородное искусство бокса. Показываю еще раз…
Степанцов встал напротив большой груши. Он вытянул расслабленную руку и показал, что едва касается кончиками пальцев черного дерматинового чехла.
— Теперь смотрите, что я делаю… — ноги его стали пружинистыми. Он слегка согнул их в коленях и сжал кулаки. — Удар начинается из основной стойки. Вторая рука в это время надежно контролирует подбородок, локоть закрывает солнечное сплетение. — Он медленно «потащил», как говорят на тренерском жаргоне, правую руку, одновременно слегка наклоняясь вперед. Левая нога, иллюстрируя все вышесказанное, осталась на месте, а правая — стала поворачиваться на носке, пяткой наружу. Правое плечо немного сдвинулось вперед. — Смотрите, я остался на месте. Я не сделал ни шагу, но теперь уже могу нанести хороший акцентированный удар.
Действительно, если раньше он мог только касаться груши кончиками пальцев, то теперь — уверенно положил на нее кулак.
— И, наконец, самое главное. — Сергей отвел руку немного назад, всего-то на каких-нибудь пять-десять сантиметров. — Настоящий мастер бьет рукой, а удар наносит всем телом. Вот что это значит. Импульс пойдет отсюда, из одноименного бедра. Смотрите внимательно, все делаю быстро.
Он сделал почти неуловимое движение; словно по телу прошла волна — снизу вверх. Она быстро прокатилась от бедра, усилилась вращением корпуса, передалась через плечо руке и достигла кулака. В этот же самый момент кулак с громким отрывистым звуком вонзился в грушу, и она отлетела в сторону на добрых полметра.
— Вы видели, я оставил руку после удара, — прокомментировал Степанцов. — Поэтому груша качнулась так далеко. В целом, это неправильно.
Ударил — и сразу руку назад, на защиту. Удар должен быть коротким и отрывистым. Тогда груша осталась бы на месте, но импульс получила бы точно такой же. Не забывайте об этом. Теперь попробуйте сами, а я посмотрю.
Последние полчаса занятий они посвятили постановке и отработке прямого удара. Когда Сергей заметил, что пылу у мальчишек поубавилось, а движения стали вялыми и замедленными, он взглянул на часы. Половина третьего. Степанцов трижды хлопнул в ладоши.
— Все! На сегодня хватит! Еще три серий по десять отжиманий — и в раздевалку!
Мальчишки бросились на пол и стали отжиматься. Степанцов внимательно следил, чтобы никто не отлынивал и сделал положенное количество повторов.
Потом он подошел к Вадику и положил руку ему на плечо.
— Мама-то сейчас дома? — спросил Сергей.
— Да. Она сегодня в ночь. А пока — дома сидит. Дела всякие делает.
— Хорошо. Помоешься, переоденешься — подожди меня. Хочу зайти к вам в гости, обсудить кое-что.
Вадик смерил его пристальным взглядом. На подвох это было не похоже. Да и вел он себя образцово, даже не курил больше ни разу. Нет, тренеру жаловаться не на что. Тогда… зачем он собрался к ним в гости?
— Ладно, — сказал пацан и побежал в раздевалку.
— Вымойся хорошенько, — крикнул ему вдогонку Степанцов.
Это был дельный совет — в доме у паренька не водилось ни душа, ни ванны.
Сергей пошел в тренерскую и долго обдумывал, что он хочет сказать Светлане. С чего начнет. И вообще, насколько это прилично, ведь они едва знакомы.
Из коротких разговоров с Вадиком он узнал, что Светлана работает медсестрой в местной больнице; берет множество дежурств, чтобы хоть как-то свести
концы с концами. В итоге он решил, что когда-нибудь надо начать. Хотя бы с малого. Почему бы и нет?
По дороге Сергей зашел в магазин и выбрал самый роскошный торт. Вадик отнесся к торту с недоверием и одновременно с едва скрываемой радостью. Было видно, что ему ужасно хочется попробовать хоть кусочек редкого лакомства, но гордость не позволяет напрямую сказать об этом. Он надулся и сделал презрительное лицо: мол, еще не такое видали. Нас одним тортом не проймешь.
— Вадим, — сказал Степанцов. — Я хочу тебя кое о чем спросить. Только ты не обижайся, пойми меня правильно.
— Ну? — насторожился сорванец.
— А где твой отец?
— Да кто ж его знает? — равнодушным тоном произнес парнишка.
— Понятно, значит, она мать-одино… то есть, хорошая мать… — Сергей изо всех сил старался подбирать правильные слова, но открывшийся у него дар оратора вдруг куда-то пропал. — Она ведь у тебя такая красивая. У нее есть кто-нибудь?
У Вадика вдруг изменилось лицо, не выражение его, а именно лицо: он стал похож на маленького серьезного старичка.
— Мы одни живем. Мама говорит, что все мужики — козлы.
Степанцов почувствовал себя несправедливо оскорбленным: он лично ничего такого не сделал в жизни, чтобы его можно было так назвать.
— Ну зачем же так обобщать? — сказал рассудительно. — Во-первых, ничего плохого в козлах нет. Полезные животные и бойцы хорошие, а во-вторых… — он задумался, потому что не знал, что сказать дальше, но положение спас Вадик:
— Мамка говорит — все! — сказал он, мотнув головой, — все без исключения.
— Ну ладно, — не стал спорить Сергей. — Надо нам с тобой постараться ее переубедить…
Некоторое время они шли молча. Степанцов старался делать шаги поменьше, чтобы Вадику не пришлось бежать за ним.
— А почему вы спрашиваете? — не вытерпел мальчик.
Сергей не сразу нашел, что ответить. Откровенно говоря, он и сам не знал, почему спрашивает. Просто его интересовало все, что так или иначе было связано с этой женщиной.
— Ну вообще, чтобы знать, — уклончиво ответил он.
— А-а-а… — подозрительно протянул Вадик. — Ну-ну…
Они прошли через заброшенный яблоневый сад и оказались перед сломанной калиткой.
— Надо бы поменять, — сказал Сергей. — Поможешь?
— А то!
— Молодец! — Сергей потрепал его по плечу. — Иди, скажи маме, что я пришел к вам в гости.
Вадик побежал докладывать о визите тренера, а Степанцов с замирающим сердцем ждал его на улице. В доме послышались шаги, хлопнула дверь. Затем на крыльце появилась Светлана. Она выглядела немного заспанной, но от этого не стала менее красивой.
Сергей не выдержал и широко улыбнулся. Светлана поправила волосы, жестом пригласила его войти. Она пригладила на себе все тот же застиранный сарафан и посторонилась, уступая гостю дорогу.
— Здравствуйте, Светлана Александровна! — Сергей поднял торт. — Чаем угостите?
— Конечно, — ответила Светлана.
Степанцов оказался в маленьких сенях. На стене висел умывальник, под ним стояло ведро. Пол в сенях был покатым, линолеум почернел от времени. Под столом стояла заряженная крысоловка. Светлана толкнула дверь, ведущую в комнаты.
— Сюда, пожалуйста. Проходите.
В большой горнице стояла русская печь; рядом с ней — кухонный столик, и на нем — две электрические плитки. Светлана взяла латунный чайник, какие бывают в армии, и вышла в сени. Послышался шум воды, наливаемой из какой-то крупной емкости; скорее всего, ведра. Затем она вернулась и поставила чайник на плитку.
— Присаживайтесь, — хозяйка показала на продавленный диванчик, застеленный стареньким, но чистым покрывалом.
— Спасибо, — Степанцов поставил торт на стол и огляделся.
Неподалеку от стола стоял сервант. Судя по виду, он был старше самого Сергея — лет на десять, как минимум. Под ножками лежали деревянные чурки разной формы и размера. Степанцов перехватил встревоженный взгляд Светланы. Он почувствовал, как его сердце дрогнуло от жалости.
Было видно, что эта женщина давно уже не ждет от жизни подарков. Появление незнакомого мужчины с тортом в руке она воспринимала как прелюдию к очередной подножке судьбы. Потому Сергей постарался сразу развеять её сомнения и перешел к цели своего визита.
— Светлана Александровна! Я знаю, что вы работаете медсестрой. Ваш сын рассказал. Видите ли, нам в спортшколе необходим, медработник. Скорее всего, ничего особенного делать не придется, просто присутствовать — на всякий случай. У школы хорошее финансирование, за счет средств алюминиевого комбината. Я знаком с его директором… В общем, не согласитесь ли вы работать у нас?
Предложение Степанцова было для Светланы полной неожиданностью. Она рассеянно мяла складки сарафана. Потом встала, подошла к плите, прислушалась к закипающему чайнику и снова вернулась на место.
— Я не знаю, — тихо ответила она. — Платить-то как будете? Без задержек?
— Конечно! — заверил ее Степанцов. — На комбинате задержек не бывает. Спортшкола находится на его балансе, так что никаких проблем не предвидится.
— А много? — робко спросила Светлана. — У меня в больнице со всеми дежурствами и надбавками почти три тысячи выходит.
Степанцов ужаснулся: разве можно жить на эти деньги? Ему приходилось переживать не самые лучшие времена, но, к счастью, все это осталось позади.
Призовые за бои, хоть и были не очень большими, и из них полагалось заплатить тренеру врачу и агенту, все же позволяли не задумываться о том, что он будет есть завтра. А Светлана, скорее всего, думала об этом ежедневно.
— Здесь будет десять, — сказал Сергей.
Откровенно говоря, он преувеличил. Конечно, они обсуждали с Беловым вопрос о приглашении медработника в спортшколу, но о зарплате речь не шла. «Ничего, в крайнем случае буду приплачивать из своей», — решил Степанцов.
Светлана еле слышно ойкнула. Десять тысяч казались для нее чем-то нереальным; баснословной, почти немыслимой суммой.
— Можете сразу не отвечать. Приходите завтра к нам, посмотрите, что к чему. Если понравится — милости просим. — Он замялся, прокашлялся и сказал. — Я бы хотел, чтобы это были именно вы… — потом подумал, что указал лишнее и поспешно добавил. — К тому же и сын там у вас занимается. Все как-то само собой срастается.
Светлана зарделась. Она вскочила со стула, повесила на плечо полотенце.
— Я сейчас. Одну минутку.
Степанцов слышал, как она гремит чашками в соседней комнате. Наконец она появилась на пороге, неся три прибора. Чашки были тонкие, фарфоровые.
Красивые, но удивительно старомодные. Казалось, они пролежали в ожидании лучших времен как минимум полвека. Светлана протерла все чашки полотенцем и спросила извиняющимся тоном:
— Я позову сына, ладно? Пусть он тоже?..
— Конечно, конечно, — поддакнул Степанцов. — Я сейчас сам его позову, — и бросился к выходу.
В дверях он столкнулся со Светланой, почувствовал солнечным сплетением ее грудь с твердым соском и почему-то отшатнулся в сторону, словно обжегся. При этом он больно ударился локтем об косяк. Оба, и Сергей и Светлана, покраснели, как школьники, и застыли на месте. Женщина опомнилась первой:
— Вы что, Сережа, — шутливым тоном сказала она, — всегда так нарушаете правила дорожного движения?
Степанцов рассмеялся и продолжил в том же духе:
— Виноват, забыл, что дамы всегда имеют преимущество. Больше не повторится. Идите уж лучше вы за парнем, Света, а я посмотрю за чайником.
Он рассчитывал, что зайдет на пять минут, а сам засиделся до вечера. Они втроем пили чай, ели торт, разговаривали и шутили. Светлана уже не опускала глаза всякий раз, когда он что-нибудь ей говорил или о чем-то спрашивал. Исчезла и настороженность. Сергей подумал, что ее часто в жизни обманывали, и этот отрицательный опыт она сначала перенесла на него. И еще ему показалось, что она понемногу начала оттаивать.
Время пролетело незаметно, да и торт почти прекратил свое существование. В шесть часов Светлана стала собираться на работу. Он вызвался ее проводить, и она не стала отказываться. Выйдя за калитку, Светлана обернулась, посмотрела на дом и в сердцах сказала:
— Вы видите, как у нас все запущено? Стыдно перед людьми, ей-богу!
Степанцов деликатно взял ее под руку. Трудно определить словами, какое чувство он испытывал к этой женщине: ему хотелось носить ее на руках, оберегать, опекать, да что там говорить — просто сделать ее счастливой!
— Ну что вы? Ничего страшного, — сказал он дрогнувшим от нежности голосом. — Это… это ненадолго. Все очень скоро изменится, вот увидите!
Сергей проводил Светлану до больницы. Всю дорогу они болтали о разной ерунде, и это очень напоминало те блаженные дни, когда им было по шестнадцать лет, и о будущем можно было не задумываться…

XXIV

Веселый и довольный, Сергей возвращался в спортшколу. Он открыл дверь и прошел мимо вахтера — бывшего бомжа из приюта Нила Сорского.
— Явился не запылился! — сказал тот ворчливо. — А там к тебе гости.
Сердце у Сергея заныло от нехорошего предчувствия. Он вдруг понял, что через минуту все может измениться. Вот только в какую сторону — не известно.
— Какие гости? Кто именно? — спросил он.
— Да там, — махнул вахтер, — сидит, как сыч, нахохлился, ждет тебя в тренерской…
Степанцов пересек весь спортивный зал. При этом ему словно приходилось преодолевать сопротивление воздуха, ноги не шли, он с трудом переставлял их, как человек, в первый раз поднявшийся после долгой болезни с больничной койки. Сергей обогнул ринг и замер перед дверью, своей комнаты. Тренерская — это его законная территорий и никто не имеет права заходить туда в его отсутствие. Никто, кроме… «В тренерской может быть только тренер», — шевельнулось в голове у Сергея, но вслух он этого не сказал.
Он взялся за ручку и широко распахнул голубую дверь. Так и есть! Он не ошибся. В комнате, рядом с маленьким столиком, на котором Сергей оставил недопитый стакан чая в мельхиоровом подстаканнике, толстую рабочую тетрадь и несколько карандашей, сидел Савин. Он смотрел на стены, увешанные почетными грамотами, дипломами и вымпелами — трофеями, которые собирал под его ведомством Сергей Степанцов, продвигаясь к своей вершине. Смотрел, болезненно скривившись, как от сильной сердечной боли.
В небольшом шкафчике у окна стояли кубки, вазы с гравировкой, памятные знаки, лежали маленькие бронзовые перчатки. Отдельно висели медали — жестяные, с дешевой позолотой, на разноцветных лентах из синтетического материала. Самые дорогие медали, полученные на чемпионатах Европы и мира, когда Сергей выступал еще на любительском ринге, хранились в сейфе. Савин встал с кресла и с виноватым лицом сделал шаг вперед.
— Ну здравствуй, — сказал он, протягивая Сергею руку.
— Здравствуй, — ответил Степанцов и прошел мимо Савина к столу.
Он сделал вид, что не заметил протянутой руки. Савин пожал плечами.
— Ну да, конечно. Имеешь полное право. Попинай меня ногами, я не против. Заслужил.
Сергей ничего не ответил. Он сел за стол и подвинул к себе стакан с чаем. Кстати, эту привычку — пить чай с малиновым варением из тонкостенного стакана в мельхиоровом подстаканнике, как в поезде дальнего следования, — он перенял у Савина. Мелочь… Деталь… Но почему он, даже не задумываясь, взял ее на вооружение, когда сам стал тренером? Странно. Степанцов отхлебнул из стакана — чай остыл, но пить можно.
— Как, ты меня нашел? — спросил он просто для того, чтобы что-то спросить.
— Через агента. Он сказал, что ты собрался куда-то в Сибирь. Ну, а потом через своих знакомых действовал. Кто-то что-то слышал, кто-то кому-то что-то шепнул. Нашел, в общем.
Савин помолчал. Он так и продолжал стоять с видом бедного родственника, потому что не знал, сколько продлится их разговор, и никак не мог решить, садиться ему в кресло дли нет.
— А зачем искал-то? — спросил Сергей, игнорируя неловкость ситуации.
— Да вот, хотел с тобой поговорить.
— Ну, слушаю, валяй, — Сергей изо всех сил пытался сохранить нейтральный вид, хотя внутри у него бушевала буря! — Садись, не стой над душой…
Шутка ли! Всего полгода назад он и представить себе не мог, что когда-нибудь скажет своему тренеру: «Ну слушаю, валяй». Будто зажравшийся чиновник надоевшему посетителю. Савин проглотил обиду.
— Как ты? — спросил он, усаживаясь в кресло.
— Волшебно, — усмехнулся Степанцов. — Видишь, у меня школа, тренирую ребят.
— А сам выступать не думаешь?
— Пока не хочется…
Разговор не клеился. Короткие, ничего не значащие реплики никак не хотели складываться в серьезный разговор. Оба — и Сергей, и Савин — чувствовали это, но ничего не могли исправить. Степанцов помешал ложечкой чай. В этом не было никакого смысла — ведь он уже давно остыл. Просто надо было чем-то заполнить паузу. В наступившей тишине раздался мелодичный звон.
«По ком звонит колокольчик?» — с мрачным юмором процитировал про себя своего любимого Хэмингуэя Сергей.
— Стало быть, ты теперь на тренерской… — Савин произнес это таким голосом, что Сергей поднял на него глаза и принялся внимательно изучать бывшего наставника, как будто видел его в первый раз.
Савин выглядел неважно. Лицо было землистого оттенка, под глазами залегли темно-синие круги. И вообще, он как-то весь осунулся и постарел — удивительно быстро, всего за каких-нибудь полтора месяца.
— Можно сказать, что на тренерской… — подтвердил Степанцов. — А если называть вещи своими именами, я уже не боец.
— Ну почему же? — возразил Савин, — Ты молодой, сильный, форму, я гляжу, пока не растерял. Еще все возможно…
И тут Сергей взорвался. Копившаяся в душе обида и злость внезапно выплеснулась наружу.
— Да ни хрена уже нельзя сделать! — заорал он так, что Савин вздрогнул, и хлопнул ладонью по столу. Стакан с остывшим чаем подпрыгнул на столе, а ложечка жалобно звякнула о стекло. — Какой может быть боксер без команды, а? Как ты мне говорил? «Мы вместе, мы единое целое, мы — одна команда»… Где теперь эта команда, у тебя в жопе?
Савин дернулся, будто пропустил тяжелый удар по печени. Лицо его исказила гримаса боли и обиды.
— Подожди, Серега, не шуми. Все было не так, как тебе кажется. Одновременно так и не так, поверь мне…
Степанцов перевел дыхание, поиграл желваками, пытаясь успокоиться. Снова отпил из стакана, поставил его на стол и спросил уже тихо, другим голосом:
— Зачем ты выкинул полотенце, Анатольич? Ты же знал, что я могу продолжать бой?
Савин кивнул. Причем кивнул с таким трудом, будто шейные позвонки у него проржавели и отказывались сгибаться, но он преодолел их сопротивление усилием воли.
— Да, — согласился он, — я это знал, но ты многого не знаешь. Я должен тебе рассказать правду. Может, после этого ты меня поймешь, — он снова встал и принялся расхаживать по комнате, чтобы вывернуться из-под тяжелого взгляда боксера. — Ты думаешь, что я струсил? — Савину мешали
говорить руки, и он заложил их за спину, как заключенный. — Да, не буду спорить. Лучше я признаюсь честно — струсил. Это правда. Но если ты скажешь, что я испугался за себя, то это будет вранье! — он подошел к шкафу — и долго рассматривал кубок, завоеванный Сергеем двенадцать лет назад на первенстве спортивного общества «Динамо». — Это был красивый финал, — сказал он еле слышно сам себе.
Но Степанцов прекрасно все расслышал.
— Да, — согласился он и повторил: — финал был красивый.
— Так вот, теперь ты сам тренируешь и можешь судить, что к чему, — продолжал Савин и снова прошелся по комнате. — Ты, наверное, еще не успел
прочувствовать… Хотя… Какого черта? Это чувствуешь с самого первого дня, с первой же минуты! Любовь! И ответственность за своего воспитанника! У тебя это было?
Степанцов жестом показал, что есть такое.
— Вот видишь? — оживился Савин. — И у меня тоже всегда было это чувство, всегда. С тех самых пор, как начал тебя тренировать. Ведь ты мне был как родной сын!
Сергей сидел с каменным лицом, не проронив ни слова. Он понимал, что это еще не всё. Тренер не выговорился. у
— И тогда, в Вегасе, — начал Савин: голос его звучал глухо, а интонации вполне годились для речи священника на похоронах, — я испугался не за себя, а за тебя. Буцаев пригрозил, что если ты не ляжешь в пятом раунде, то навсегда останешься в пустыне, в какой-нибудь яме. Я провел с ним двое суток, не забывай. И я почувствовал, что он способен это сделать. Ты думаешь, я что-нибудь получил за свое преда… свой поступок? Может быть, деньги, лимузин или дом в Майями? Нет. Только отбитые почки и слабую надежду, что они тебя не тронут. Вот и все.
— Вряд ли мы поймем друг друга, — упрямо пробурчал Степанцов, отворачиваясь.
И, тем не менее, в словах Савина было что-то такое, что заставило его смягчиться; посмотреть недавние события с другой точки зрения. Да, теперь он хорошо понимал, насколько сильным может быть страх за дорогого, близкого тебе человека. Сергею почему-то вспомнилось, как Савин в начале общения подсовывал ему интересные книжки и даже заставлял отчитываться по содержанию, пока Сергеи сам не пристрастился к чтению.
Да что там говорить, Вадим Анатольевич заменил ему отца, которого в его жизни никогда не было. Если на одну чашу весов положить все, что Савин сделал для него, а на другую его финт с белым полотенцем — что перевесит? Разум подсказывал Сергею одно, а сердце — другое. Слишком сильна была обида на тренера. После минутного раздумья Степанцов встал, подошел к Савину, протянул ему ладонь, и мужчины обменялись крепким рукопожатием.
— Вадим Анатольевич, я…Сергей запнулся, хотел сказать, что был неправ, но слова почему-то не шли, врать не хотелось, и ему пришлось сменить тему: — У меня есть один парнишка. Зовут Вадимом… Вы знаете, я бы, наверное, тоже сильно за него боялся, если что. Я понимаю вас… — он замолчал, на лице его отразилась сложная и противоречивая борьба чувств.
В глазах Савина затеплился огонек надежды: ведь он надеялся не только на прощение, но и восстановление команды в прежнем составе. Слишком много времени, сил и души вложил он в этого парня, чтобы не попытаться вернуть отношения в. прежнее русло. Наконец Сергей собрался с силами и сказал:
— Вадим Анатольевич, давайте все забудем и расстанемся друзьями. Сохраним друг о друге только хорошие воспоминания.
Все планы Савина рухнули в одно мгновение. Он тяжело вздохнул, обвел взглядом маленькую тренерскую. Его взгляд остановился на белом полотенце, висевшем рядом с умывальником. Ему вдруг показалось, что в складках материи явственно обозначился голубой крест. В голове зазвучала мелодия:
«Врагу не сдается наш гордый „Варяг", пощады никто не желает!» А он вот — сдался, так было надо! И теперь с этим ничего не поделаешь.
— Ладно, наверное, ты прав, — сказал он, сморщившись, словно от боли, — некоторые вещи нельзя исправить. А может, и не нужно…
Он встал и, ссутулившись, пошел к двери, на пороге обернулся: Степанцов с выражением облегчения на лице шел за ним следом.
— Не надо, не провожай, — по-стариковски надтреснутым голосом сказал Савин. — Я найду дорогу. У меня билет на вечерний рейс. Я все равно не собирался задерживаться здесь надолго.
— А вот я, похоже, задержусь, — сказал Сергей. — . Мне здесь нравится.
— Рад за тебя. Если что, ты знаешь, как меня найти. — Савин, уже стоя на пороге, сунул руку во внутренний карман пиджака, достал из него длинный узкий конверт. — Вот, возьми, это тебе. Ну, прощай, — избегая взгляда Степанцова, он вышел из тренерской и захлопнул за собой дверь.
Сергей почувствовал, что за Вадимом Анатольевичем Савиным закрылась не только вот эта крашеная голубой краской дверь, но и целая страница, даже эпоха его жизни. Ему стало грустно и легко. Однако при этом он испытывал что-то вроде беспокойства. И исходило оно от конверта, который он держал в руке. Он еще не знал, что в нем, но почему-то был заранее уверен, что его содержимое ничего хорошего ему не обещает. Он сел за стол и чайной ложкой вскрыл конверт. Бегло прочитал, потом нервно схватил стакан и залпом допил остатки чая. Легче не стало. Он ожидал чего угодно, но только не этого…

XXV

Едва Лукин пересек порог директорского кабинета, как Белов понял, что он не в себе. Федор пребывал в состоянии крайнего возбуждения. Он бестолково заметался по комнате, повалил один из стульев у стола для совещаний, а потом его повело на Сашин компьютер, за которым тот сидел, с беспокойством поглядывая на посетителя.
— Да сядь ты, охолони! — прикрикнул на. него Белов и спас монитор от падения, придержав его руками. — Какой бес в тебя вселился? Возьми себя в руки! — он передвинул на середину стола стакан и бутылку «Боржоми», оказавшиеся в опасной близости от Федора.
Лукин поднял стул с пола, без сил рухнул на него. На лице его появилось трагическое выражение, он запустил растопыренные пальцы в волосы над ушами и сильно несколько раз дернул в разные стороны, словно проверял корни на прочность.
— Господи Иисусе Христе! Беда-то какая! — запричитал он, повторяя одно и то же, как испорченная пластинка.
Это продолжалось довольно долго, и, наконец, Белов не выдержал.
— Это что за ектинья? Объясни толком, в чем дело, ничего понять не могу. И перестань волосы на голове терзать, как дешевый трагик, — Он расслабил узел темно-синего галстука, расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки.
— Хорошо! — попытался взять себя в руки Лукин. — Я постараюсь. Если в двух словах — я потерял веру в человека! — он замер на мгновение, и Белов с облегчением подумал, что монитор, временно находится в относительной безопасности.
— Ну, вот и хорошо, потерял так потерял, — сказал Саша с интонациями психиатра в голосе. — Может, найдется еще, не иголка. А теперь с этого места и поподробнее, плиз.
— И скажу, я всё скажу, — погрозил зачем-то Белову пальцем Федор.
— Давай, давай, не тяни, я весь внимание, — подбодрил его Саша.
— Все началось вчера вечером, — замогильным голосом начал Лукин. — У Сергея в тренерской появился подозрительный хмырь и…
— Постой, постой, — перебил его Белов, — а ты откуда это знаешь?
— Поведал мне о сем странник, который нашел пристанище в спортшколе в качестве стража ворот.
— Проще говоря, вахтер рассказал? — перевел его речь на более понятный язык Белов. — И что было дальше?
— Они о чем-то беседовали. О чем, сие никому не ведомо. Потом Сергей сказал вахтеру, чтобы тот шел домой, в Дом Сорского, сам обещал попозже
явиться, и не пришел, ирод такой! — со слезой в голосе крикнул Федор. — Бросил нас, детей то есть бросил… Он — не вернулся ни вчера, ни сегодня. — дезертировал!
Белов нахмурился: комедия закончилась, началось нечто более серьезное.
— А тренировка сегодня была?
Лукин замахал обеими руками, будто отбиваясь от нападения невидимых комаров.
— Тренировок не было вообще! Дверь на замке, ключи у Сергея. Куда он делся, ума не приложу. Отроков я отпустил по домам. Только навели в городе порядок с детской преступностью, и все снова здорово.
Дело и впрямь принимало скверный оборот. Степанцов исчез, никому не сказав ни слова. Куда он мог подеваться? Просто так, без видимой причины?
Белов задумался. Нет, причина, конечно же, была. Все дело в таинственном посетителе. Кто он? И что он сказал Сергею?
— С чего ты взял, что Степанцов дезертировал? Мало ли что могло произойти, может, на рыбалку или охоту пошел? — спросил Белов Федора.
— Я мню, он оказался духом слаб. Это бремя ему не по плечу. — Федор схватился за сердце и несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба, вытащенная на берег.
Белов схватил бутылку минералки, плеснул в стакан «Боржоми» и силой заставил Федора выпить. Пил он долго, громко глотая воду и пофыркивая, как старый конь.
— Может, ты преувеличиваешь? — спросил его Белов, когда тот немного успокоился и пришел в себя.
Ему как-то не верилось, что Степанцов мог тайком сбежать из города. Он бы обязательно зашел и предупредил. Хотя кто знает? Не зря: говорят, чужая душа — потемки.
— Он мог оставить нас, но отроков, отроков как мог оставить без призора? — воскликнул Лукин, резко, со стуком поставив стакан на край стола.
Белов осторожно передвинул емкость на середину столешницы, подальше от него.
— Ладно, не температурь раньше времени. Найдется, никуда не денется, — Саша вернулся в удобное директорское кресло, откинулся на спинку и задумался.
Ну и где теперь искать Сергея? Интересная задачка. В этот момент зазвонил зуммер селектора. Белов нажал кнопку связи. Из динамика донесся голос секретарши Любочки:
— Александр Николаевич, к вам посетительница. Светлана Александровна… — Белов слышал, как Любочка прикрыла микрофон рукой и переспросила:
«Как ваша фамилия?» — Козырева. Вы ее примете?
Саша пожал плечами. Это имя ему ровным счетом ничего не говорило. Может, это одна из очередных креатур Лайзы Донахью? Она последнее время развила бурную деятельность по высвобождению женской, энергии. С этой точки зрения лучше не отказывать, так недолго и под выброс попасть. Белов решил принять посетительницу.
— Попроси ее зайти, — сказал он в микрофон и поднялся навстречу вошедшей женщине.
Она была сильно взволнована. На вид ей было лет тридцать или немного меньше. Белов никак не мог избавиться от ощущения, что он ее где-то видел.
Фактурная бабенка: роскошная густая коса обмотана во-4 круг головы на манер короны, как у премьерши Украины Тимошенко, большие глаза, статная фигура. Наконец до него дошло, что чем-то она похожа на Ярославу, только волосы темнее… Белов пригласил ее Садиться. Женщина всхлипнула и смахнула с длинных ресниц непрошеную слезу.
— Александр Николаевич! — сказала она, опускаясь на краешек стула. — Я к вам по поручению Сергея Степанцова. Ему нужна помощь.
— Что с ним?
— Он в милиции.
Белов переглянулся с Лукиным: тот стоял, разинув рот от удивления.
— Ну, что, праведник? — насмешливо спросил его Белов. — Как твоя вера в человечество себя чувствует? Нашлась уже или блукает неизвестно где? Совестливый Лукин залился краской стыда. В душе он корил себя за нарушение христианской заповеди «не суди, да не судим будеши».
— Ну слава тебе, Господи! — он троекратно сотворил крестное знамение. — Я уж думал, сбежал боксер, только его и видели, а если в милиции — это святое…
Белов нажал на кнопку селектора и велел Злобину подать машину к подъезду заводоуправления. Как всегда, когда надо действовать, Белов принял самое простое, оптимальное решение: ехать в милицию и выручать своего подопечного. Он решительным шагом прошел через весь кабинет к шкафу-купе, надел пиджак, привычным движением поправил галстук. Светлана и Федор с надеждой взирали на эти его приготовления. Белов открыл дверь кабинета, жестом пропустил обоих вперед…
В отделении Белов сразу отправился к дежурному по отделению и поинтересовался, где находится задержанный Сергей Степанцов.
— Известное дело — в камере, — ответил капитан, суровый мужик лет пятидесяти, с густыми рыжеватыми усами, делавшими его похожими на моржа в милицейской фуражке.
— А что он натворил?
— А вот сейчас его приведут, сами все узнаете, — дежурный распорядился, чтобы привели задержанного из четвертой камеры.
Белов огляделся. Все скамейки у стен и сами они чуть ли не до потолка были испещрен рисунками и надписями на русском матерном языке. Витек подошел к стене и с интересом принялся изучать наскальную живопись.
Светлана стояла, комкая платок. Она то и дело подносила его к глазам и как-то совсем по-детски всхлипывала. Наконец появился в сопровождении милиционера хмурый, как осенний день, Степанцов. Руки он держал за спиной. Увидев Белова, Витька и расстроенную Светлану, боксер покраснел и смущенно отвернулся в сторону. Белов подошел к нему, встал лицом к лицу.
— Ну, — сказал он, глядя ему в глаза, — докладывай, что отчубучил.
Сергей пожал плечами, будто ежился от холода. Вместо него стал рассказывать словоохотливый капитан.
— Нахулиганил ваш боксер, Александр Николаевич. — В Красносибирске Белова знали все, поэтому он ничуть не удивился обращению по имени-отчеству. — Учинил дебош в баре «Дровишки». Пятерых здоровенных лбов разложил на полу, как карты в пасьянсе. Пацаны даже «мама!» сказать не успели.
— Они сами напросились, — буркнул Сергей, машинально растирая одну руку другой.
Белов обратил внимание на костяшки его пальцев — они были разбиты в кровь. А вот лицо у боксера было чистое, без синяков и ссадин.
— Сами напросились, — проворчал капитан; впрочем, довольно добродушно. — Так-то оно, конечно, так. И показания свидетелей говорят о том же.
Это все правда. Да только… — Капитан погрозил Степанцову коротким толстым пальцем. — Я бы на твоем месте, молодой человек, табличку на грудь повесил «Не влезай, убьет!».
— Я никому не мешал, — гнул свою линию боксер, — никого не трогал, сидел и пил в одиночку. Они первые начали.
Белов быстро сориентировался в ситуации: если формального повода для обвинений в хулиганстве
нет, значит, дело яйца выеденного не стоит. А если есть — это другой коленкор.
— Потерпевшие оставили заявления? — спросил он дежурного.
— Никак нет, — ответил тот, — все довольны, что остались живы.
— Тогда в чем же дело?
— Дело в том, что когда братки падали кто куда, у них не было времени выбрать место для приземления, — объяснил капитан, и Белов сразу догадался, куда он клонит.
— Есть серьезные разрушения? — спросил от—
— Несущие стены остались, а столы, стулья и стойка бара поломаны, и посуды побито видимо-не-видимо. Заведение в пролете, — сказал капитан и достал из стола покрытый каракулями лист бумаги. — Хозяин бара, Георгадзе, написал заявление о нанесенном материальном и моральном ущербе с просьбой взыскать с гражданина Степанцова в установленном порядке.
— Как вас по имени-отчеству, товарищ капитан? — поинтересовался Белов и, выслушав ответ, продолжал: — Так вот, Иван Трофимыч, я с Гиви Георгадзе сам договорюсь, ущерб компенсирую, считайте, что заявления не было, — сказал Белов дежурному. — А Степанцова я заберу, с вашего позволения. Он у меня ребят тренирует, нельзя прерывать процесс. Вы не возражаете?
Милиционер снял фуражку и пригладил ладонью свои замечательные усы.
— Ну, Александр Николаевич… Если владелец заведения возьмет свое заявление…
— Куда ж он денется? — встрял в разговор Витек. — Я в том смысле, что Гиви — он человек болезненно сообразительный и-легко поймет, что был неправ.
Иван Трофимыч отмахнулся от Злобина, как от мухи, и продолжил диалог с Беловым.
— Договорились, Александр Николаевич. У мёня ведь сын в вашей школе тренируется, так что я сам лицо заинтересованное. Только об этом никому!
Вы можете идти, — обратился капитан к задержанному, переходя на вы, — но в следующий раз держите руки в карманах и сразу звоните нам, — с милицейской логикой посоветовал он Сергею.
— Я лучше уйду от греха подальше, — пообещал тот с виноватым видом.
— Правильно, — похвалил его капитан, — вы же профи, зачем вам с любителями драться. Вот на ринге другое дело… Кстати, — он заговорщицки подмигнул Сергею, — на бой-то свой следующий пригласите?
Тот дернулся, как от удара плетью, втянул голову в плечи. Сейчас этот крепкий мужественный парень выглядел жалким и подавленным.
— Не будет боя, — сказал с расстановкой он и медленно пошел к выходу — Не будет никакого боя…
Белов, Злобин, Светлана и, конечно же, сам виновник торжества — Степанцов — разместились в объемистом салоне «Лексуса». Говорить никому не хотелось. Светлана устроилась на заднем сиденье рядом с Сергеем, положила лёгкую ладонь на его разбитый кулак. Боксер всю дорогу сидел с просветленным лицом и без причины улыбался. Он уже забыл о своем заточении в ментуре и был счастлив уже тем, что Света сидит рядом, и он чувствует ее руку на своей.
Витек довез всех участников похода в отделение милиции до спортшколы «Гладиаторъ». Они вышли из машины. На ступеньках крыльца, у закрытой двери, как двое часовых, их караулили Вадик и Федор Лукин. Он чуть ли не рыбкой бросился с крыльца в ноги Степанцову.
— Прости меня, я, старый козел, — стоя перед ним на коленях и отбивая земные поклоны, заговорил он похожим на рэп речитативом, — поклеп на тебя возвел, дезертиром тебя называл, дурные слова о тебе возвещал… — при этом он в соответствующем ритме довольно громко стучал лбом о пыльный асфальт.
Некоторое время все стояли вокруг них полукругом и смотрели то на него, то на Степанцова, не зная, что делать. Федор продолжал в том же духе: судя по всему, ни малейшего недостатка ни в рифмах, ни в темах для покаяния он не испытывая. Боксер сначала остолбенел от неожиданности, а потом рывком
поднял Федора за плечи и придал ему вертикальное положение.
— Нефига тут рэп-сходняк устраивать, — сказал он недовольно, — все равно Децл из тебя не получится. Мне тебя прощать не за что, но если очень не терпится, считай, что простил.
— Аминь, — возгласил Федор с довольным лицом, отряхивая рясу на коленях.
Но, когда он попытался поцеловать у Степанцова руку, тот не позволил этого сделать, Федор отошел в сторону, бормоча что-то в том смысле что Сергей святой, а он, многогрешный, не достоин у него боксерки расшнуровывать.
Светлана подошла к Вадиму, положила ему руку на плечо и сказала, что им пора домой. Она попрощалась со всеми, кроме Сергея. На него она не смотрела, но всем присутствующим было ясно, что они сегодня еще увидятся.
— Эй, друг! — обратился боксер к Вадику. — Предупреди своих приятелей, что завтра тренировка состоится точно по расписанию.
Малец просиял. Он поднял глаза на мать. Во взгляде его светилось торжество: «Что я тебе говорил?»…
Когда Светлана с Вадимом ушли, Степанцов покопался в кармане, достал ключ и открыл дверь спортшколы. Федор с явным намерением войти двинулся было следом за ним, но Белов его остановил.
— Ступай-ка, Фидель, по своим делам, мне нужно с Сергеем серьезно поговорить. Вон Витек тебя в богадельню твою отвезет.
Федор обиделся за богадельню, состроил недовольную мину и, ни слова ни говоря, направился вслед за Витьком к джипу Через минуту тот стартовал, как на гонках Формулы-1…
Белов с Сергеем вошли в спортшколу, и Саша сразу запер дверь на замок. Он считал, что любой посторонний мог бы только помешать откровенному разговору. Они устроились в тренерской. Белов опустился в кресло. Сергей про себя отметил, что он занял то самое место, где вчера сидел Савин.
— Ну? И как это прикажешь понимать? — поинтересовался Белов, — Что стряслось-то, объясни!
Вместо ответа Степанцов протянул ему конверт. Белов достал письмо, развернул его и с явным интересом причитал сначала один раз, а потом, внимательнее, второй.
— Откуда это у тебя? — спросил он боксера, внимательно разглядывая его хмурое, недовольное лицо.
— Савин привез, — буркнул тот. и пояснил: — Он приезжал вчера.
Чтобы занять руки, Сергей взял электрический чайник, налил в него воды и включил.
Белов одобрительно кивнул.
— Вот это дело. Лучше чай пить, чем глушить водяру в «Дровишках» и делать из братков акробатов. Здоровее будешь. Ну и что ты сказал Савину? Ведь он, я так понимаю, приезжал за твоим ответом?
Сергей открыл шкафчик, достал второй стакан в подстаканнике, пачку чая и банку малинового варенья. Белов скинул пиджак и, ослабив узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. На дворе стояла жара, а им предстояло длительное чаепитие. Ответственное!
— Я сказал ему — нет! — Степанцов резким движением выплеснул в раковину остатки вчерашней заварки, давая волю своему раздражению.
Чайник уже вовсю пыхтел, через несколько секунд он стал бурлить. Сергей насыпал ложку заварки в один стакан, потом в другой. Белов с мрачным видом следил за его приготовлениями. Степанцов положил в каждый стакан по две ложки малинового варенья. Щелкнул автоматический выключатель: Сергей налил в стаканы кипятка — до краев.
— Надо сразу помешать, — сказал он. — Чтобы все чаинки осели на дно.
Мужчины сели друг напротив друга. Некоторое время было слышно только позвякиванье ложечек о стеклянные стенки стакана, да сосредоточенное «пф-ф-ф!».
— Значит, нет? — Белов в задумчивости подвинул к себе листы бумаги и хорошенько разгладил их, собираясь перечитать.
На фирменном бланке профессиональной североамериканской боксерской федерации было написано следующее.

Уважаемый мистер Степанцов! 
Руководство Федерации считает своим долгом сообщить Вам, что Норман Хьюитт дисквалифицирован за употребление наркотических веществ. Таким образом, звание претендента на титул чемпиона мира в полутяжелом весе автоматически переводит к Вам, поскольку Хьюитт победил техническим нокаутом. 
Бой за титул с действующим чемпионом мира Лapри Лейтоном в случае, если Вы согласитесь принять участиеу состоится через два месяца в Нью-Йорке, 
в «Мэдисон Сквер Гарден». " 
В случае Вашего отказа отбор претендентов будет проводиться обычным порядком, но Вы в нем участвовать уже не сможете. 
Руководство Федерации убедительно просит Вас дать ответ до конца текущей недели… 

К письму прилагался стандартный текст контракта, больше напоминавший кабальную запись или соглашение о добровольном рабстве. Чиновники из
Федерации весьма детально прописывали, какой процент от гонорара должен пойти американскому промоутеру Степанцова, какой — на оплату медицинской страховки, какую рекламу можно разместить на теле боксера и т. д.
Белов внимательно перечитал все еще раз. Это письмо, безусловно, многое меняло. Хьюитт, бывший соперник Сергея, попался на наркотиках. Наверняка разразился громкий скандал, насколько громкий, сказать трудно, поскольку Белов не следил за спортивными новостями из-за океана. А Степанцов вообще избегал любой информации, связанной с большим боксом.
Теперь, если отменить бой с действующим чемпионом, организаторы понесут огромные убытки, которые не так легко будет компенсировать. Поэтому и возникла такая расплывчатая, корявая формулировка, как «звание претендента на титул чемпиона мира в полутяжелом весе автоматически переходит к Вам, поскольку вы проиграли техническим нокаутом». Это пряник. А кнутом послужила угроза: «В случае Вашего отказа отбор претендентов будет проводиться обычным порядком, но Вы в нем участвовать уже не сможете».
По сути дела, это был завуалированный призыв о помощи: приезжай, мол, Сережа, подставляй свою голову под кулаки Пейтона и спасай наши денежки!
Белов, как бизнесмен, расценил это именно так.
— Тебя смущает сумма, указанная в контракте? — спросил он Степанцова. — Я поговорю с Лайзой, она свяжется с коллегами-адвокатами по спортивным делам, и мы сможем выбить из них вдвое больше. Похоже, у ребят форс-мажор, это они от тебя зависят, а ты их держишь за горло. Глупо было бы с твоей стороны сказать нет.
Сергею был неприятен это разговор. Для себя он все решил: с большим спортом покончено раз и навсегда. А заниматься самобичеванием и самокопанием нет смысла.
— Нет, Саша, ты не понимаешь. Дело совсем не в этом.
— А в-чем?
Степанцов, чтобы не отвечать сразу старательно подул на чай, отхлебнул из стакана… Потом вытянул руку и показал в сторону раковины:
— Вот в этом!
— Что ты имеешь в виду?
— Видишь, там висит белое полотенце? Я видеть его не могу! Считай, что я шизофреник, но всякий раз, глядя на него, я вздрагиваю. Я потерял уверенность в себе. А если нет уверенности, не стоит даже близко подходить к рингу Это раз, Степанцов загнул один палец. — У меня нет команды, команды, в которую я бы верил. В боксе важно иметь хороший угол. Это значит, что есть те, кто ждут тебя у скамейки, поддерживают тебя, поят водой, работают вместе с тобой мозгами… Они должны знать тебя, чувствовать, на что ты способен, после того, как тебя обработали, как боксерский мешок. Это два! И, наконец, ответственность. Знаешь, что будет, если мои мальчишки, — он и не заметил, как сказал «мои мальчишки», — увидят по телевизору, что меня побили? Я не смогу больше смотреть им в глаза! Вот в чем дело! Я боюсь, что и школа, и все твои… наши начинания пойдут прахом.
Сергей все-таки, несмотря на все свои старания сдерживать эмоции, разволновался. На висках и верхней губе у него выступили мелкие капельки пота. В отличие от него, чай уже остыл. Он стал пить его мелкими глотками, чтобы успокоиться.
— Ответственность, — задумчиво сказал Белов, пестуя в ладонях пустой стакан. — Это хорошее слово — мужское. Я рад, что ты о нем вспомнил. Но, наверное, мы по-разному понимаем его смысл. Я тоже знаю, что это такое. Ты думаешь, легко быть руководителем гигантского комбината? Особенно у нас, — в России, где олигархом быть стыдно? Ты думаешь, легко сознавать, что каждый твой шаг, каждый твой поступок просвечиваются, будто рентгеном?
Ох, как тяжело. Потому что люди все время ждут от тебя чего-то. Подозревают в нечестности. Надеются. Верят. И ты чувствуешь, что не можешь, не имеешь права обмануть их. Ты думаешь, мне больше всех надо? Я бы давно уже купил себе дворец на берегу океана, где-нибудь в Майями, и жил там припеваючи. Может, ты тоже считаешь, я хочу наворовать побольше? Да, я через это прошел. И понял, что если есть голова на плечах, то не нужно быть грабителем, чтобы стать богатым. Зачем мне вообще воровать? Если о ком-то говорят — он ворует, не факт, что так и есть. Иногда я чувствую себя как на канате над пропастью: иду без страховки, одно неверное движение — и конец! Брызги крови и мозга на скалах! Но я должен идти, потому что есть люди, которые мне верят. Ты вспомнил о мальчишках? Ты прав. Они равняются на тебя. Они тебя боготворят. Может, они не все понимают, но чувствуют!
И на самом деле им совершенно не важно, победишь ты или проиграешь! Им главное, что ты — боец! Бьешься до конца! Сделай или сдохни! Разве не так следует ставить главные вопросы, на которые мы отвечаем всю жизнь? Смотри!
Белов поставил стакан на стол и поднялся с кресла. Степанцов с напряженным лицом ждал продолжения. Белов подошел, к раковине, снял полотенце с крючка, развернул его, держа за два края.
— Полотенце? Да что полотенце? Тряпка, и больше ничего! — он скомкал белую материю и отправил в мусорное ведро; потом надел пиджак, поправил галстук. — Команды, говоришь, нет? Вот тебе команда! И не просто команда— бригада! Давай договоримся — завтра ты проведешь тренировки с ребятами, как положено. А насчет боя — даже не сомневайся! Бой состоится, — Белов подошел к двери, на пороге обернулся и сказал: — Спасибо за чай. Малина — это что-то!
Он ушел, а Степанцов остался гадать, кто из них боксер, он или Белов?

XXVI

Белов решил не вызывать машину и не беспокоить Витька. Ему хотелось немного прогуляться одному. От спортшколы он пошел в сторону комбината, по пути размышляя над сложившейся проблемой. А она обрисовывалась достаточно четко. Путь боксера к вершине невероятно труден. Далеко не каждому спортсмену, даже обладающему превосходными физическими данными, уготована судьба чемпиона. Для того чтобы завоевать титул, необходимо иметь несокрушимую волю, абсолютную веру в собственные силы, дьявольское самолюбие и стальные нервы.
Однако у любой медали есть две стороны. Человек с твердой волей зачастую лишен гибкости; любое поражение ломает его с громким треском. То же самое случилось и со Степанцовым. Он угодил в ловушку, из которой не мог самостоятельно выбраться. Сергей нуждался в чьей-то поддержке, помощи. По большому счету, надо было взять его за шкирку, встряхнуть и дать хорошего пинка.
Саша присел на скамеечку в тени высокого тополя и закурил. Поднял с земли сломанную ветку и принялся что-то чертить в пыли; обычно это помогало думать.
Степанцов морально подавлен. Синдром сбитого летчика — это травма пострашнее открытого перелома. Его тренированное тело оставалось по-прежнему сильным, но бойцовский дух ослаб. Боксер стал похож на бриг с пробитым ядром бортом. Утонет он или удержится да плаву, зависит от команды. Требовалось срочно залатать эту брешь. Кто может здесь помочь? Мысли Белова обратились к Ватсону и Лукину Наверное, они смогли бы подсказать выход.
Сам Ватсон часто говорил, что они с Федором выполняют одну и ту же работу, но только по-разному. В приюте Лукина находили кров и понимание самые обездоленные, лишившиеся последней надежды люди. Для них было важно не потерять остатки веры. И под омофором великого нестяжателя Нила Сорского они ее находили вновь, укрепляли, помогали в этом и себе, и другим.
К Ватсону в его клинику приходили в основном убежденные, закоренелые материалисты, твердо знающие, что вера — пристань слабаков. К Богу они относились, как-к Деду Морозу с мешком подарков или красивой доброй сказке, но не более того.
Пациенты Ватсона в большинстве своем считали, что христианство — религия неудачников, что жизнь и судьба целиком и полностью зависят от их воли, желания и работоспособности. Поэтому в житейских бурях они были лишены в тех парусов и кормил, которые дает человеку вера. Наверное, из-за этого нервные срывы они переносили особенно тяжело, но в словах утешения нуждались ничуть не меньше, чем обитатели приюта Нила Сорского.
Вид солидного врача в белом халате, высокого, мощного и по-мужски привлекательного, действовал на них благотворно. Ватсон знал, как им помочь. Он показывал мучившую их проблему со всех сторон, разбирал буквально по кирпичику, а потом соединял в единое целое. Таким образом, всегда находился приемлемый выход из положения, а значит, и правильное решение задачи.
Федору было намного проще: Бога не нужно анализировать, поверять алгеброй рассудка. Достаточно чувствовать, что он есть, и понимать, что он — высшая степень синтеза всего живого и неживого мира. Даже если принять за чистую монету сомнительное утверждение, что вера делает человека слабым, это как раз тот самый случай, когда в слабости — сила.
Белов симпатизировал обоим: и Лукину, и Ватсону. Но при этом его не покидало чувство, что на самом деле все гораздо сложнее. Каждый из его друзей шел своим путем. Эти пути были параллельны, но истина" лежала где-то посередине. В случае со Степанцовым это было особенно очевидно. Ни христианская проповедь человеколюбца Федора, ни жесткий рационализм и психоанализ Ватсона в данном случае не годились. Необходимо было найти оптимальное сочетание веры и разума.
Белов-в задумчивости чертил на земле загадочные, похожие на руны, знаки., Прутик в его руках бесцельно махал из стороны в сторону, оставляя в пыли глубокие бороздки. Внезапно он замер и пригляделся к получившемуся узору. Крест и вписанный в него круг. Символ друидов. Знак!
Белов отшвырнул сигарету. Сам того не подозревая, он начертил кельтский крест — рисунок, выколотый у него на плече. Саша вскочил со скамейки. Он вспомнил все: свои странные сны, непонятные, загадочные слова Фила, происшествие в Йеллоустонском национальном парке… Все эти события, на первый взгляд такие непонятные и разрозненные, вдруг сложились, как паззлики, в одну картинку И стало понятно, что надо делать!
— Клин клином вышибают, пробормотал Белов.
Он еще раз посмотрел на узор, а потом разровнял пыль подошвой, словно боялся, что его заметят непосвящённые. Теперь он твердо знал, что надо сделать две вещи.
Первое: он еще сегодня отправит из своего кабинета факс с ответом в федерацию профессионального бокса. Степанцов будет драться! и второе: им обоим придется ненадолго уехать. Конечно, на комбинате хлопот полон рот, но Белов привык любое дело доводить до конца. И это дело — тоже! Ради Сергея, ради мальчишек и… Фила! Ведь это он хотел, чтобы Саша помог кому-то? Теперь стало ясно — кому!
На следующий день Сергей закончил вторую тренировку как положено — в два часа дня. В четверть третьего перед зданием спортшколы остановился черный директорский «Лексус». Тонированное стекло со стороны водителя опустилось, и из окошка высунулся Белов. Он махал рукой Степанцову, чтобы тот быстрее присоединялся к нему!
Одновременно из задней двери вылез Лукин, потешно присел и замахал руками, словно делал разминку. Он напомнил боксеру пенсионера из группы здоровья, которому лечащий врач прописал занятия гимнастикой по утрам. Зачем, все-таки, приехал Белов? Недоумевающий Сергей медленно спустился по ступенькам крыльца, подошел к машине, поздоровался с Витьком, сидевшим за рулем, и с Беловым, переодевавшимся на заднем сиденье. Дорогой, сшитый на заказ пиджак лежал рядом с ним; минута — и галстук последовал за пиджаком. Саша тем временем стягивал рубашку.
— В чем дело? Случилось что? — недоуменно спросил обоих боксер.
— Не тяни, времени мало, — сказал ему Белов, — отдай ключи от школы Федору и садись. Нас уже ждут.
— Кто ждет? — удивился еще больше Степанцов.
— Объяснения потом, — сказал Белов. — Все потом. Просто делай, что я говорю, и не задавай лишних вопросов.
— Ну ладно, я сейчас… — Степанцов вернулся в спортшколу, обошел все помещения, заглянул в раздевалку.
После мальчишек здесь остался небольшой беспорядок. Да что возьмешь с пацанов? Сергей выровнял лавочки, позакрывал шкафы. Из душевой доносился звук льющейся воды. Степанцов покачал головой: опять кто-то забыл закрыть кран. Он выключил воду, заглянул в тренерскую, убедился, что там все в порядке, и снова вышел на крыльцо.
Федор принял от него ключи, засучил широкие рукава рясы, потом изобразил что-то вроде боксерской стойки и неумело покачал маятник, имитируя бой с тенью. Как же он будет занятия вести с ребятами?
— Не волнуйся, Сергий, — успокоил Лукин спортсмена, — учебный процесс не прервется. Я, пока тебя не будет, ребятам пару уроков духоборства дам. Молитвой дух будем укреплять, а качанием железа плоть… И никакого мордобития!
Степанцов с пренебрежением смерил взглядом новоявленного тренера-духобора с головы до ног. Федор, заметив на его лице сомнение, завелся с полоборота:
— Зря сомневаешься, дух выше тела, без молитвы ни какое дело на лад не пойдет. Поэтому и подвиг духовный выше подвига телесного, ибо что есть тело? Бренная, временная, то есть, оболочка бессмертной души, сосуд скудельный, ткни, и. расколется. В начале всего, а точнее, перед началом всего был Дух, он же Христос-Логос, он же Предвечный Младенец, а потом по слову его и мир вещественный появился. Следственно, Дух — первичен, а материя, сообразно этому, вто… — он бы и дальше разглагольствовал в этом роде, но его перебил Белов, который был хорошо знаком с его философией и не хотел тратить время на диспуты.
— Главное, Фидель, без нас не забывай в тренерской пить чай с малиной… Процесс не должен прерываться!
— Не забуду, все будем по расписанию делать, по свистку, — Федор в доказательство серьезности своих намерений перекрестился, вытащил из кармана рясы серебряный свисток на шнурке и повесил его на шею. Наперсный крест он не носил принципиально, чтобы не быть похожим на священника, а значит, по его мнению, — чиновника церкви.
Он для пробы поднес свисток к губам — блестящий кусочек металла затерялся в густой бороде, вид у Федора был такой, будто он решил пожевать цепочку, — и через секунду раздался оглушительный свист. Трое пострадавших одновременно заткнули уши. Лукин удовлетворенно кивнул и выпустил свисток изо рта.
— А что, странники мои? Это дело богоугодное: железо качать для христианского истязания плоти! — на его лице отобразился мыслительный процесс, переходящий в радость озарения. — Отличная идея! Конечно, для детей не годится, им расти надо, а взрослым можно рекомендовать, особливо в пост…
Белов, увидев, что Федора, как обычно, понесло, поторопил Сергея. Тот направился к машине. Он шел и думал, что, быть. может, и нет смысла идти на поводу у Белова? Можно ведь просто ему сказать: «Саша, из твоей затеи вряд ли что-нибудь получится». Но подсознательно ему хотелось, чтобы Белов принял за него какое-нибудь решение.
Саша тем временем уже почти переоделся. Теперь на нем были штаны из грубой ткани цвета хаки, подпоясанные широким ремнем, и тонкий зеленый свитер с глухим воротом. На коленях он держал брезентовую куртку, на полу стояли сапоги. Степанцов сел на заднее сиденье, рядом с Беловым. Саша потеснился, уступая ему место.
— Куда это ты собрался? — спросил Сергей.
— Не ты, а мы, — Белов обратился к Злобину, сидевшему за рулем. — Поехали, Витек, и поскорее. Они долго ждать не будут.
— Понял, шеф! — отозвался водитель, и машина резко стартовала с места.
Федор замахал им в след рукой, как однокрылая мельница.
— Саша, ты можешь ответить на один простой вопрос: куда мы едем? — спросил Сергей, когда школа скрылась из виду.
Белов внимательно посмотрел на него.
— Наверное, это самое сложное. Жизнь состоит из простых вопросов, но мы не всегда можем дать на них достойный ответ…
«Лексус» промчался по улицам Красносибирска и уже через десять минут оказался на окраине города. Насколько мог судить Степанцов, они ехали не на комбинат, а наоборот — удалялись от него. То, что Белов переоделся в «полевую форму», показалось Сергею странным. Он видел задорные искорки, мелькавшие в глазах Саши, но так и не мог уяснить причину их появления. Белов что-то задумал, но что? Сергей начал понемногу раздражаться. Он не любил, когда с ним говорили загадками, а предпочитал определенность и открытость.
— На, возьми. Это тебе, — Белов протянул Сергею пакет с одеждой.
Там лежало все то же самое, что было надето на нем самом.
— Это что, обязательно? — спросил Степанцов.
— Совершенно необходимо, можешь мне поверить.
Сергей решил пока ни о чем больше не спрашивать. В конце концов, рано или поздно все разъяснится. Он положил пакет на колени и откинулся на спинку. Машину потряхивало на ухабах. Городские улицы сменились загородным шоссе, а здесь асфальт был похуже. Да нет, где там хуже? Местами его и вовсе не было.
Редкий лесок, пробегавший за окошком джипа, постепенно становился все гуще и гуще. Березки и лиственницы сменились елями и молодыми сосенками.
Город выпустил. их из своих объятий; за его границей Начиналась тайга!
Еще через минут через пятнадцать их взглядам открылось широкое, ровное как стол, поле. Степанцову оно показалось бескрайним; поле простиралось до самого горизонта, сколько хватало глаз. «Лексус» стал сбавлять скорость. Витек притормозил, выискивая боковую дорожку, едва заметную в густой траве. Наконец он нашел то, что искал, и джип, плавно переваливаясь с кочки на кочку, покатил вперед по бездорожью.
— Почти приехали, — сказал Витек. Он ни к кому не обращался; скорее всего, это были мысли вслух.
Сергей нагнулся и посмотрел через лобовое стекло. Вдалеке, может, в пятистах метрах, белел аккуратный домик с большой антенной на крыше. А перед домиком стоял вертолет — потрепанный МИ-6 с устало повисшими, будто расслабленными, черными лопастями.
Витек нажал на клаксон, и джип издал радостный приветственный гудок.
— Перестань дудеть, — сказал Белов, — они и так нас видят.
Будто в подтверждение его слов лопасти вертолета начали медленно поворачиваться. Они сделали первый круг, потом еще один и еще… Через несколько секунд они слились в единый полупрозрачный диск. Вертолет задрожал, словно ему не терпелось оторваться от земли.
— Ты до сих пор не переоделся? — спросил Белов Сергея — таким тоном, будто только сейчас это заметил. — Давай-ка, шевелись.
Казалось бы, в Белове не было ничего особенного: обычный человек, как и все. Но от него исходила некая теплая неброская сила, которая заставляла людей повиноваться. Степанцов недовольно заворчал, но все же скинул спортивный костюм и кроссовки. Затем натянул на себя походную одежду.
Витек остановил джип у белого домика с гордой надписью «Аэропорт Томилино». Как понял Степанцов, это была диспетчерская будка. Дверь открылась, из нее навстречу им вышел поджарый мужичок лет шестидесяти в полувоенной форме, очевидно, бывший пилот, а теперь диспетчер аэродрома. Он по очереди поздоровался за руку с прибывшими и спросил Белова, когда их ждать с возвращением.
— Через три дня…
— Хорошо, — диспетчер кивнул и знаком пригласил их идти за собой к вертолету.
Двигатель вертушки уже начал выходить на рабочий режим. Лопасти раскрутились до нужных оборотов. Потоки воздуха, срываясь с их черных лезвий, пригибали траву, трепали одежду на людях, пытались сбросить с них рюкзаки. Мужчинам приходилось идти, пригнувшись к земле, чтобы преодолеть сопротивление воздушных струй. У небольшой лесенки из двух ступенек диспетчер пропустил Белова и Степанцова вперед, как только они забрались в салон, убрал ее. Встречавший их пилот закрыл за ними дверь.
Внутри стоял такой шум, что у двух пассажиров сразу же заложило уши. Пилот надел наушники, показал выставленный большой палец — «взлетаем!» — и скрылся в кабине. Вертолет, словно гигантская стрекоза, легко оторвался от земли и описал большой круг над полем, набирая высоту.
И будка авиадиспетчера, и джип казались сверху игрушечными. Они становились все меньше и меньше, а вместе с ними — и проблемы, оставленные на земле. Степанцову стало легче на душе. Все-таки Белов прав, надо сменить обстановку. Словно прочитав его мысли, тот ободряюще похлопал боксера по плечу…
Пилот сделал еще один круг и лег на заданный курс. Под ними поплыла бесконечная, как море, тайга…

XXVII

Белов летел в тайгу уже не первый раз, и все равно не мог не восхищаться роскошным видом, открывавшимся из иллюминатора. Казалось, в мире есть только две краски: голубая — насыщенная прозрачная синева неба и тускло-зеленая — сосенок, покрывавших землю, как поредевшая шерсть гигантское мегалитическое животное: Солнце резало глаза. Белов опустил светофильтр и перебрался на противоположную сторону, поближе к Степанцову.
Перед Сашей стояла сложная задача— заставить Степанцова забыть о возможности очередного поражения. Нужна установка на победу. Только победа, и ничего больше. Все следовало свести к одной простой мысли, а вернее, чувству: ты — можешь!
Только так. Чутье еще никогда не подводило Белова. И оно упорно тянуло его в тайгу: место, где все вопросы решаются предельно просто. Главный закон тайги — кто сильнее, тот и прав, А вернее, жив! Или ты победитель, или труп. Цена победы — жизнь. Цена поражения — смерть.
Если им удастся то, что задумал Белов, через три дня они вернуться в Томилино живыми и здоровыми, если не удастся — вертолетчики, вернувшись за ними в тайгу, никого не застанут в живых…
Они летели долго — два с лишним часа. Степанцов сидел у борта на неудобной, обшитой дерматином, скамеечке и смотрел в иллюминатор. Белов положил рюкзак прямо на пол и, удобно устроившись на нем, попытался заснуть. У него ничего не получалось. Ощущение было такое, словно он на велосипеде со спущенными шинами на полной скорости катит по булыжной мостовой.
Наконец из кабины высунулся второй пилот, перевернул кулак и показал большим пальцем вниз. Они пошли на снижение. Белов присел на корточки и схватил рюкзак. Знаками он объяснил боксеру, что задерживаться вертолет не будет; выбросит их и тут же полетит обратно. Степанцов кивнул: понял.
Металлическая стрекоза чисто символически коснулась колесами зеленой травы. Белов сам открыл люк и выпрыгнул наружу. Степанцов выбросил рюкзаки, затем последовал за Беловым. Едва они успели отбежать на пару десятков шагов, как пилот прибавил обороты, и вертолет взмыл в небо. Белов и боксер стояли, наблюдая, как он набирает высоту, разворачивается и ложится на обратный курс.
Когда рокот вертолета затих вдали, Саша повернулся к Степанцову и сказал:
— Мы здесь одни. Улетим мы обратно или останемся в тайге навсегда — зависит только от нас самих.
Он подхватил рюкзак, забросил его на плечо и уверенно зашагал вперед.
Саша несколько раз глубоко вздохнул, нагнулся, сорвал ягоду, укрытую нежно-зеленым листочком. Ягода была сочная, водянистая, с большой косточкой внутри. Здесь, в Сибири, ее называют костяникой. Неповторимый вкус ягоды и душистый воздух подействовали на него, как легкий наркотик. Это было нечто вроде эйфории.
Он заметил, как удивленно озирается по сторонам Сергей. Белов знал, что первое потрясение от встречи с тайгой у Степанцова вскоре пройдет.
Мощь тайги отпустит, перестанет тяжелым грузом давить на сознание. Появится восторг и ощущение, похожее на опьянение — чувство полной свободы и счастья.
Белов сразу направился к засохшей сосне на краю поляны. Справа от нее начиналась тропинка, ведущая в таежную деревню. Саша обрадовался, что сосна до сих пор не упала; ведь в тайге все очень быстро меняется, это те же джунгли, только северные. Белову давно хотелось увидеть это, похожее на скульптуру, дерево, так поразившее в прошлый раз его воображение, поэтому он и высадился здесь, а не ближе к жилью.
Они подошли к засохшему корявому дереву. Когда-то эта сосна с причудливо изогнутым стволом была такой высокой, что, казалось, подпирала небеса. Потом она за-, сохла и однажды зимой, не выдержав тяжести осевшего на нем снега, переломилась пополам. Теперь мертвое дерево напоминало человека с вытянутыми руками; нижний, самый толстый сук, показывал на северо-запад. — Нам туда, — сказал Белов.
— А что там?
— Там? Там нас ждут, — Саша без колебаний ступил на еле заметную тропку.
Саша и Сергей шли по тропинке, петлявшей между деревьями. По мере того, как они углублялись в лес, становилось все темнее и темнее; могучая хвоя закрывала свет. Трава, устилавшая землю в подлеске, внезапно закончилась. Теперь они ступали по ковру из мягкой высохшей хвои. Было тихо, даже звука собственных шагов не было слышно.
— Долго нам еще? — спросил Степанцов.
Он почему-то перешел на шепот; наверное, из-за непроницаемой тишины, царившей вокруг.
— Не очень, — так же тихо ответил Белов, — километра полтора. Там, в распадке, есть деревенька Медвежка. На сто верст в округе больше нет никакого человеческого жилья. Во всей Медвежке — шесть домов. Из них жилой — только один. Летом в нем живет охотник Аким.
— Летом? Почему летом?
Белов вспомнил, как он сам в свое время был удивлен этим фактом. Поэтому объяснил подробно.
— Аким — охотник-промысловик. Промышляет пушного зверя. Летом у зверя Мех жидкий и короткий, а зимой шуба отрастает — то, что надо. Поэтому охотничий сезон длится с октября по март. Осенью Аким уходит в тайгу и ходит между зимовками, собирает соболей, горностаев и куниц, попавших в капканы. Весной он продает выделанные шкурки, а летом — готовится к новому сезону Делает на зимовках запасы продовольствия и дров. Понятно?
Степанцов кивнул.
— Так мы идем к нему?
— Да. Если застанем. Вообще-то, он нам не очень нужен. Мы охотимся на другого зверя.
Белов внезапно обернулся и показал на левую сторону груди Степанцова.
— Этот зверь сидит здесь. Он делает тебя слабым. И ты должен его убить.
Тропа иногда терялась в траве, но они находили ее снова и снова — едва заметную вытоптанную ленточку, убегавшую к распадку. Рельеф изменился; теперь они шли под горку. Казалось, ноги сами несут их к заветной цели. Еще через полчаса сплошные ряды деревьев закончились, и взглядам их предстала маленькая деревенька на берегу быстрой таежной речки.
Степанцов обратил внимание, что дома расположены как-то странно: по кругу, а не вдоль дороги, как обычно в России. В центре этого круга находился старый колодец. Белов, заметив его удивление, объяснил:
— Видишь ли, зимой, когда метет, опасно выходить на улицу. В этих местах бывают такие бураны, что вытянутую руку не видно. Можно запросто выйти и никогда больше не вернуться. Поэтому дома стоят кругом, и все двери ведут к центру этого круга. Так безопаснее.
Сергей не увидел ни одного, столба с натянутыми проводами. Значит, здесь же нет электричества?
— Само собой! — усмехнулся Белов. — Откуда ему здесь взяться? В тайге другая энергия. Очень скоро ты ее почувствуешь.
Они спустились по откосу к деревне. Бело направился к одному из домов. Еще издалека он заметил, что дверь заложена деревянным засовом.
— Значит, Акима нет. Ну что же? Будем устраиваться на ночь.
Солнце уже садилось за обрез темневших вдали сосен. Саша взглянул на часы: стрелки показывали четверть девятого.
Он открыл дверь дома и вошел в просторные сени. В углу стояли широкие самодельные лыжи, подбитые мехом. На стене висело выдолбленное из целого куска дерева корыто. Дверь, ведущая в жилую часть избы, была обшита медвежьей шкурой. Здесь все было приспособлено для одной-единственной цели — выжить, уцелеть в этом загадочном царстве дикой природы.
Центральное место в жилой части избы занимала огромная печь, гораздо больше, чем принято ее делать
в средней полосе России. В топке можно было сидеть и не касаться головой свода.
— Эта печь по совместительству служит парилкой, — пояснил Белов. — Я, правда, ни разу не пробовал, но Аким рассказывал, как это делается.
Затем они прошли в большую комнату Посреди нее стоял стол из толстых неструганных досок, рядом с обеих сторон лавки. На стене грубо сколоченная полка с посудой. Белов снял с плеча рюкзак и стал выкладывать на стол консервы. Отдельно он положил упаковку спичек и мешочек с солью — подарки для лесного жителя.
Быстро стемнело. Свет с трудом проникал сквозь узкие закопченные стекла единственного оконца. Белов взял керосиновую лампу, снял стеклянный колпак и зажег фитиль. Комната озарилась желтоватым помигивающим светом. Саша прикрутил фитиль, чтобы не коптил.
Степанцов распаковал свой рюкзак. Он тащил его от самой поляны, но даже не поинтересовался, что там лежит. На поверку оказалось все то же самое, что и у Белова — консервы, хлеб, сменное белье и теплые носки.
Белов расстегнул боковой карман рюкзака и вытащил охотничий нож — длинный, с широким лезвием. Несколькими ловкими взмахами он вскрыл две банки тушенки и нарезал хлеб толстыми ломтями.
— Давай поужинаем и ляжем спать, — предложил он. — Завтра рано вставать.
Степанцов несколько раз пытался осторожно расспросить Белова, что же он задумал, но Саша упорно отмалчивался, не желая ни о чем рассказывать.
После ужина Белов лег на хозяйскую кровать и тут же заснул, а Сергей устроился на лежанке, покрытой старыми истертыми шкурами. От них пахло чем-то кислым. Степанцов некоторое время глядел в почерневший от времени и копоти потолок, а потом словно провалился в темную пропасть…

XXVIII

На следующее — утро он проснулся оттого, что по избе кто-то ходил, скрипя половицами, и напевал какой-то шаманский мотивчик без слов: громко, не опасаясь разбудить спящих. Со своего места на лежанке Сергей не мог разглядеть, кто именно нарушает тишину. Он приподнял голову и увидел Белова,
все еще лежавшего в постели. Значит, кроме них в доме был кто-то третий. — Скорее всего, хозяин. Сергей сел и свесил ноги с лежанки. Белов вскочил с кровати.
— Аким! — воскликнул он радостно. — Вернулся, бродяга!
Он бросился к Акиму и стиснул его в объятиях. Сергей пригляделся к охотнику: низкого роста, седоволосый, с круглым загорелым лицом аборигена тайги. Трудно было определить его возраст. Ему могло быть и сорок, и восемьдесят лет.
Аким снял с плеча вещмешок и поставил его на стол. В вещмешке что-то звякнуло.
— В поселок ходил, — гордо сообщил Аким и стал доставать водку: бутылку за бутылкой.
Последняя оказалась наполовину пустой, но по виду охотника нельзя было сказать, что он заметно пьян.
— Ну, зачем же ты так? С утра пораньше? — укоризненно сказал ему Белов.
— Мне можно. Я в отпуске, — ответил Аким и снова принялся что-то напевать.
Белов рассмеялся: Аким ни разу в жизни не бывал в отпуске, потому что все его существование с малых лет — сплошная охота. И свободного времени у него тоже никогда не было: после одной охоты он тут же начинал готовиться к следующей. Сказать по правде, раньше Белов завидовал его образу жизни: Аким зависел только от природы и самого себя, а не от городских и федеральных властей, конъюнктуры рынка, цен на бензин или алюминий, зарплаты, настроения начальства и прочая, и прочая.
Но цивилизация в виде алкоголя и здесь настигла его. И почему человеку обязательно надо себя чем-нибудь разрушать: никотином, водкой, наркотиками, да чем угодно, лишь бы не быть здоровым? Размышления Белова прервал недовольный голос Акима:
— Охоты нет — ружья ты не взял. Водки тоже не привез. Зачем прилетел? К Алатырь-камню ходить?
Степанцов спрыгнул на пол и вышел из-за печи. Он подошел к Акиму и протянул руку.
— Здравствуйте! Я — Сергей.
Рукопожатие таежного отшельника оказалось неожиданно крепким для его невеликого роста. Аким, оглядел боксера с ног до головы и спросил:
— Первый раз в тайге?
Степанцов удивился. Неужели это так заметно? Но откуда он может знать?
— Аким — следопыт, — пояснил Белов. — Он на сажень в землю видит. От его глаз ничто не укроется.
— Так я и знал, — разговаривал сам с собой охотник. — К Алатырь-камню ходить… Эх!
Он подошел к полке с посудой, достал граняк из мутного голубоватого стекла и налил в него до половины водки. Затем он запрокинул голову и выплеснул содержимое в рот. Проглотил одним махом, даже не поморщившись, и потом как-то Стыдливо занюхал рукавом.
— Сейчас пойдешь? — спросил Аким.
— Да. Времени у нас мало, — ответил Белов.
Аким достал из кармана кисет, вынул из него полоску газетной бумаги, щепоть табаку и стал скручивать козью ножку.
Степанцову не терпелось спросить, что же это за Алатырь-камень такой? Зачем Белов собирается идти к нему? Но, судя по поведению Саши и Акима, тема эта была настолько серьезная, что они не хотели ее обсуждать.
Охотник взял спички, прикурил. Избу наполнил сладковатый запах самосада. Аким снова затянул песню без слов, но на этот раз она звучала печально.
Белов сидел и молчал, не желая его прерывать. Аким снова выпил и уже порядком захмелел. Вдруг он заговорил:
— Ты же знаешь, Саша, мне туда нельзя. Я там уже был. Хозяин тайги дал мне то, что я хотел, а я за это расплатился.
Аким развязал тесемки на куртке из кожи марала. — Под ней оказалось обычное солдатское белье, давно нестиранное и латанное-перелатанное, Аким задрал рубаху и показал рубцы на смуглой безволосой груди. Таких шрамов боксер еще не видел. Четыре параллельные бугристые дорожки наискосок тянулись от ключицы к животу.
Степанцову вдруг стало не по себе, но он постарался не подавать виду.
— Хозяин тайги захочет, — продолжал Аким, — даст все, что пожелаешь, только надо за это заплатить. Ты готов платить? — обратился он к Белову.
Саша задумался. На мгновение его одолели со мнения. Правильно ли он поступает, подвергая свою и чужую жизнь опасности? Имеет ли он на это право?
Он нахмурился. Но уже через секунду внутренне встрепенулся, отгоняя прочь мрачные мысли. В конце концов, ему не привыкать. Он всегда и за все платил сполна, Так будет и в этот раз.
— Я готов, Аким, — ответил Белов, спросив у боксера взглядом, согласен ли он: тот кивнул. — Мы пойдем и попросим.
Если до этого у Степанцова и были пути к отступлению, то теперь они были отрезаны.
— Ладно, — согласился Аким, — дело ваше…
Он затушил самокрутку и положил ее на край стола. Затем встал и, покачиваясь, пошел к огромному кованому сундуку, стоявшему в дальнем углу. Ногами он выписывал кренделя, но речь его была по-прежнему ровной и четкой.
Аким откинул тяжелую крышку и снял наполовину истлевшую рогожку, прикрывшую содержимое сундука. Знаком подозвал гостей и достал со дна сундука толстую палку, потемневшую от времени. К ее концу сыромятным ремешком было крепко накрепко, примотано широкое, бритвенной заточки лезвие.
Казалось, охотник правил его только вчера. А вот древко, напротив, выглядело как экспонат этнографического музея: оно было покрыто какими-то пиктограммами и казалось очень и очень древним.
— Без него вас не пущу — Хозяин вас не примет. Мой прадед с этим копьем ходил, отец ходил, потом я ходил. К Алатырь-камню нельзя приходить с ружьем в руках, плохо будет. Вот, возьми.
Аким передал копье Белову и снова полез в сундук. На сей раз он извлек из него самодельный охотничий нож с рукоятью из лосиного рога в расшитых узорами ножнах и отдал его Сергею. После этого он захлопнул сундук и поплелся к кровати.
— Лодка и весло в сарае, Саша. До пятого переката пройдете на лодке. После пятого будет плес, от него иди прямо на горную гряду. Версты три-четыре от берега — и вот он, Алатырь-камень…
Аким улегся на кровать и вытянулся во весь рост. Он сложил руки на груди и стал похож на покойника.
— Чего это он? — шепотом спросил Степанцов, продевая свой ремень в кожаную петлю на ножнах.
Белов приложил палец к губам.
— Тихо. Пусть спит. Я же говорил — он нам не помощник. Мы все должны будем сделать сами.
Белов пошел к выходу и знаком велел боксеру следовать за ним. Сергей только теперь заметил на стене старую тулку Акима. Сердце его сжалось от дурного предчувствия.
— Может, лучше ружье взять? — спросил он.
— Нет, — отрезал Белов. — Ты же слышал, с ружьем к камню подходить нельзя; У каждой игры есть свои правила, лучше их не нарушать.
Они вышли из дома, обошли его с торца и оказались перед большим сараем. Когда-то в нем держали сено и домашнюю скотину — может быть, корову, а может, овец. Но сейчас все пришло в запустение. Стропила подгнили и кое-где надломились, в стенах зияли щели. Белов нашел насос, вытащил наружу надувную лодку и попросил Сергея ее накачать.
Пока Степанцов был занят лодкой, Белов еще раз сходил в избу и собрал рюкзак: небольшой запас еды, спички и носки на смену. Больше и не понадобится. К моменту его возвращения Степанцов уже управился с лодкой. Он заметил, что Саша собирается идти; налегке, и предпринял еще одну попытку выяснить, что же их ожидает.
— Теперь ты можешь объяснить мне, что все это значит?
Белов вместо ответа улыбнулся и подвел его к колодцу в середине круга, образованного домами. Колодец был старинный; раньше такие называли журавлями: высокий столб с поперечной перекладиной; на одном конце перекладины — противовес, на другом — цепь с ведром. Но Белов не стал набирать воду. Он показал Сергею странный узор, вырезанный на столбе.
— Видишь?
Степанцов пригляделся. Судя по всему, узор был вырезан очень давно. Глубина выборки была неравномерной, но все же, присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть крест с солнечным кругом на нем.
Белов заставил Сергея обойти вокруг столба. И тогда Степанцов увидел, что узор этот повторяется. На разной высоте, разного размера, но он оставался неизменным: это был крест, очень похожий на кельтский. Белов скинул брезентовую куртку, расстегнул на груди рубаху и обнажил плечо. У него была точно такая же татуировка.
— И что из этого следует? — спросил удивленный Сергей.
— Одно из двух, — пожал плечами Белов. — Либо это немыслимое совпадение, либо знак.
— И ты думаешь, что это знак? Даже если это знак, что он означает?
Белов пообещал, что расскажет по дороге, и пошел к лодке, лежавшей на зеленой траве. Он взялся за тросик, протянутый вдоль борта, Сергей догадался подхватить лодку с другой стороны. Они кинули на дно рюкзаки, весло и копье, обмотанное куском кожи, переглянулись и зашагали к речке…
На мелководье опустили лодку на воду. Степанцов сел посередине, а Белов устроился на корме. Он оттолкнулся веслом от круглого гладкого камня, держа курс на стремнину. Течение подхватило лодку и понесло вниз по реке.
Река Ус, как и все таежные речушки, была быстрой и очень холодной. Она брала начало в предгорьях Восточного Саяна и подпитывалась талым снегом ледников. Скорость течения, по прикидкам Белова, была не меньше десяти километров в час, поэтому грести не имело смысла. По течению прибавка в скорости будет невелика, а против нет смысла — все равно не выгребешь. Теперь у них было время для беседы, и Белов начал рассказывать.
Оказалось, он познакомился с Акимом прошлой зимой. На комбинат прилетал один крупный заказчик, солидный человек, крупный бизнесмен из Германии, неправдоподобно рыжий и весь покрытый веснушками. Ему захотелось поохотиться на марала — это такой крупный олень.
Белов, конечно, пообещал, что все будет сделано на высшем уровне. Поговорил с егерями, и они сообщили, что есть, мол, такая глухая таежная деревенька — Медвежка. Там живет Аким — лучше него охотника в наших краях не найти. Сначала Белов отнесся к их словам с недоверием, подумал, что парни не хотят брать на себя лишние хлопоты.
Но вертолетчики сказали то же самое, и Белов с немцем полетели к Акиму на вертолете. Разыскали его на одном из зимовий — над трубой курился дымок; покрутились над ним немного и улетели в сторону Медвежки. Аким догадался, что к чему. К вечеру он вернулся в деревню — на лыжах, с ружьем за плечами. Белов объяснил ему суть дела, и Аким согласился.
— На следующее утро, — продолжал Белов, — я на собственном опыте убедился, что он прирожденный охотник. Он чувствовал зверя не хуже волка. К концу дня мы нашли свежую оленью тропу, Аким быстро устроил лежку, и мы затаились. По утренней зорьке по тропе пошли маралы. Их было много, целое стадо. Немец искал крупного самца с ветвистыми рогами. У бизнесмена была винтовка с оптическим прицелом, у Акима — старое ружьишко. Они выстрелили одновременно. Марал упал. Он был убит наповал. Потом, правда, Аким показал мне, чья пуля его убила. Немцу показывать не стал — зачем расстраивать гостя?
Они освежевали тушу, сняли шкуру и, погрузив мясо на санки, вернулись в Медвежку. Обогрелись у печи, выпили как следует и разговорились… Немец оказался слаб насчет приема на грудь, да и устал с непривычки. Короче, он уснул, и тогда Аким, который проникся к Белову уважением, рассказал ему лесную легенду.
— Можешь верить в нее, можешь не верить — дело твое, — предупредил Саша Сергея, — я просто повторю то, что от него услышал…
Невдалеке раздался глухой, похожий на рокот, рев рассерженного зверя. Белов и боксер насторожились.
Степанцов вытянул вперед руку.
— Саша, смотри!
Белов выглянул из-за его спины и увидел белые шапки пены на огромных валунах. Их спины торчали из воды, словно панцири гигантских доисторических черепах. Белов привстал на дне лодки. Это было рискованным трюком. Лодка тут же закачалась, словно намереваясь выбросить людей в воду, но этих нескольких мгновений Саше хватило, чтобы правильно оценить ситуацию. Белов стал размашисто загребать веслом, прижимая лодку к правому берегу; там, справа, течение замедлялось, и вода выглядела относительно спокойной. Но только относительно.
Он хорошо запомнил это ощущение — новое, до той поры неизведанное — когда маленькая надувная лодочка попадает в перекат. Когда суденышко ухнуло вниз, Белову показалось, будто он попал на аттракцион «русские горки». Все внутри у него оборвалось, когда их с головой окатило фонтаном ледяных брызг. А затем наступила тишина, и снова стало спокойно. Только перекат ревел позади, да вода плескалась на дне лодки.
Степанцов, не дожидаясь указаний, принялся вычерпывать воду руками. Белов показал ему на маленький походный котелок, привязанный к рюкзаку.
Сергей кивнул, взял котелок, и работа пошла быстрее. Вскоре ему удалось «откачать воду из трюмов», и можно было ненадолго перевести дух до следующего переката. Сергей устроился поудобнее и приготовился слушать таежную легенду.
— Ну, так вот… — продолжал Белов. — Немец храпел, положив голову на стол. Мы хотели перенести его на кровать, но он упросил нас устроить его на печке. Такой вот любитель русской экзотики попался. Мы не стали его переубеждать — забросили на лежанку, а сами вернулись за стол. И тут Аким неожиданно спросил, есть ли у меня заветное желание?
Белов тогда ответил, что, наверное, есть, как и у любого смертного. Аким покачал головой и объяснил, что желания бывают разными. А это, самое-самое заветное, должно быть чистым и направленным не на себя, а на другого человека. Белов не понял и попросил объяснить, что он имеет в виду. Аким вместо ответа спросил, что тот знает про Хозяина тайги. Оказалось, ничего.
И тогда охотник рассказал, что Хозяин тайги, — это огромный черный медведь. Он выше самых высоких кедров, поэтому живет в горах, в Саянах, но его не всем дано увидеть. Когти у него как черные молнии, глаза горят огнем, а дыхание несет смерть. Если разозлить Хозяина тайги, он ревет, как буря, и может наслать ураган или другое стихийное бедствие, потому что ему подвластны силы природы. Но Хозяин может быть и добрым. Он помогает людям, но не всем, а только тем, кто этого достоин. В сердце тайги стоит Алатырь-камень, покрытый искусной резьбой. Любой человек может прийти к камню и попросить Хозяина исполнить одно, самое заветное его желание. Если Хозяин тайги сочтёт это желание хорошим, он поможет. Если нет, проситель исчезнет без следа, даже костей от него не останется,
— Аким завершил свой рассказ мудрой мыслью, которая мне запомнилась на всю жизнь: надо быть очень осторожным в своих желаниях, — сказал Белов и замолчал.
Сергей будто своими глазами увидел эту картинку: неторопливую ночную беседу, состоявшуюся прошлой зимой. В печи потрескивают дрова, на лежанке храпит рыжий немец, а за столом сидят два человека и разговаривают о чем-то сокровенном…
Они прошли еще один перекат. На этот раз Белов действовал увереннее. Он выбрал широкий промежуток между валунами и правил прямо туда. Сергей заранее приготовил котелок, но, к счастью, воды было немного. Когда второй перекат затих позади, Белов продолжил рассказ.
— Я знаю, что ты сейчас думаешь, я тоже так рассуждал. Для меня это была страшная сказка, из тех, что мне в детстве перед сном рассказывала мать.
Я в душе посмеялся и спросил Акима, ходил ли он сам к Алатырь-камню? Он показал мне свои шрамы на груди, и я понял, что охотник не шутит. Шрамы — они ведь как иероглифы, это отметки судьбы на теле человека.
Аким описал, как выглядит Алатырь-камень — он черный и гладкий там, где не покрыт узорами. В полночь, когда на небе загораются звезды, он начинает светиться мягким зеленоватым светом. В этот момент нужно подойти к нему, приложить правую руку к узору и повторить про себя свое заветное желание.
Повторить три раза, и сразу же идти обратно. Идти и не останавливаться. Хозяин тайги обязательно тебя испытает. Если ему не понравится твое желание, ты сгинешь навеки. Даже если желание будет хорошим, он все равно проверит силу твоей веры…
Однажды у Акима тяжело заболел младший — брат. Ему было трудно дышать, вместе с кашлем изо рта вылетали сгустки крови, и лоб у него был горячим, как угли в печи. Брат таял прямо на глазах, и тогда Аким решил попросить за него Хозяина. О камне ходила дурная слава. Многие из предков охотника уходили к нему да немногие вернулись. Но, всякий раз, когда им приходилось туго, кто-нибудь шел к Хозяину и просил его о милости.
На столбе в Медвежке только шесть узоров. Шесть желаний выполнил Хозяин, и одно из них — Акима. Остальные охотники пропали без следа; видимо, их желания были недостаточно чистыми, и они больше думали о себе, чем о других. Конечно, было страшно, но делать было нечего. Брат погибал на руках у матери, и никто не надеялся, что он переживет следующую ночь. Утром Аким собрался и пошел к Алатырь-камню.
Все было так, как рассказывали старики. В полночь камень засиял бледным зеленоватым светом, и узор стал четко различимым. Аким приложил к нему руку и трижды повторил про себя: «Хозяин, прошу, сделай так, чтобы мой брат был здоров!» Потом он развернулся и побежал назад что было силы, так ему было страшно.
Ведь за ним по следу шла стая волков, но никто из них не решился напасть на человека. Наверное, Хозяин им не позволил, отложил испытание. Аким выбежал на поляну и посмотрел наверх. С черного неба на него смотрели горящие глаза Хозяина. И тогда он побежал еще быстрее. Но зато, когда он вернулся в деревню, его брат был здоров. Они прожили вместе еще два года, а потом тот уехал в поселок, нашел там работу. -
— Вот такая история, — подвел итог Белов. — За что купил, за то продаю.
Сергей задумчиво покачал головой. Рассказ был, конечно, интересным, но…
— Постой! — вдруг воскликнул он. — Так откуда у него взялись эти шрамы, он объяснил?
— Нет, про шрамы он не сказал ни слова.
— Может, они появились позже? — с недоумением спросил Степанцов. — Ну перепутал мужик, с кем не бывает? Тем более — один в тайге, тут кто угодно умом подвинуться может.
— Может быть, — пожал плечами Белов, — Эта история вылетела у меня из головы и вспомнилась только тогда, когда ты показал мне факс и сказал, что не можешь драться.
— И что ты надумал?
— И я хочу попросить за тебя, чтобы Хозяин убил зверя, который затаился в тебе. Надеюсь, он не сочтет это желание недостойным.
— Ты думаешь, он тебя послушает? — Степанцов недоверчиво хмыкнул.
— Мне кажется, да. Вспомни мою татуировку. Разве это случайность?
Они надолго замолчали. Заговорили только тогда, когда подошли к третьему перекату, и нужно было быстро выгребать влево. Солнце миновало зенит и стало клониться к западу. Справа и слева от русла реки вставали исполинские кедры. Саша и боксер подолгу плыли в их тени, словно по дну глубокого ущелья. Затем кедры заканчивались, и они снова чувствовали жаркие лучи на обожженных лицах.
По расчетам Белова выходило, что они проплыли не менее пятидесяти километров. Видимо, им путь назад предстоял долгий и трудный, с лодкой и вещами на плечах. Хотя Ус петлял, и расстояние по прямой могло оказаться куда короче.
Белов размышлял над словами Акима: «Хозяин говорит: бери все, что хочешь, только не забудь за это заплатить». Он гадал, какой может оказаться эта цена. Не будет ли она непомерно высокой? По выражению лица Степанцова Саша понимал, что его преследуют те же мысли. Ну и какого черта? Разве победа, прежде всего — победа над собой, того не стоит? Стоит. А значит, за нее нужно бороться…
Впереди послышался уже знакомый рокот переката.
— Четвертый, — сказал Сергей и улыбнулся. — Мы уже близко. А знаешь что, Саша?
— Что?
— Я верю Акиму. И тебе тоже верю.
— Все будет хорошо, — подбодрил его Белов. — Мы сможем. Мы все сможем.

XXIX

Они без происшествий миновали четвертый перекат, а на пятом терпение Фортуны лопнуло. Белов не заметил валун, скрытый водой. Опытный охотник, вроде Акима, сразу бы увидел небольшой водоворот над ним, но для Белова это было полной неожиданностью.
Лодка зацепилась днищем за камень, и ее развернуло поперек течения. Саша не успел выровнять суденышко, набежавшая волна опрокинула его.
В последнюю секунду у Белова мелькнула мысль: «Только бы ничего не потерять». Он одной рукой схватил копье, а другой уцепился за тросик, натянутый вдоль борта, и успел отметить, что Степанцов сделал то же самое. Весло поплыло вниз по течению, мелькая в клочьях. пены, более тяжелый рюкзак мгновенно затянуло на дно. К счастью, после переката течение уже не было бурным. Белов вынырнул из воды и сразу потянул лодку к берегу, но это оказалось непростым делом. Сергей пришел ему на помощь, и они вдвоем, ругаясь и отфыркиваясь, отбуксировали лодку со стремнины, У берега было уже легче.
Белов прикинул, есть ли шансы найти рюкзак, и понял, что они равны нулю. Наверняка течение протащило его по дну далеко вперед, и где он может быть сейчас, даже гадать не стоит.
— Предлагаю добраться до плеса, там немного обсохнуть и идти дальше, искать Алатырь-камень, — сказал Саша.
Степанцов согласился. Они перевернули лодку и вылили из нее воду. Затем сняли сапоги и проделали то же самое. Мокрая одежда холодила тело; их била сильная дрожь, но стремление поскорее добраться до заветного места было сильнее озноба.
Они прыгнули в лодку и поплыли дальше, Белов сидел на корме, а Сергей свесился с носа. Теперь, когда рулевого весла не было, им приходилось задавать направление руками. Так они плыли еще полчаса. Солнце начинало клониться к горизонту. Наконец впереди показался плес: отмель и берег, покрытый белым-пребелым песком.
— Мы на месте, — сказал Белов.
Несколько мощных взмахов, и они пристали к берегу. Первым делом Белов оттащил лодку как можно дальше от воды. Затем снял с себя всю одежду, выжал все до последней капли и развесил мокрые вещи на ветвях густого кустарника. Степанцов последовал его примеру.
— Давай подождем, пока все высохнет, — сказал Белов и без сил рухнул на теплый песок.
На часах была половина пятого. Только сейчас он понял, как сильно устал. Степанцов, хотя был моложе и здоровее Саши, тоже валился с ног. Он молча упал рядом. Над развешанной одеждой курился легкий парок: час-другой, и все будет сухим. Через минуту оба спали без задних ног…
Белов проснулся оттого, что над ухом противно звенели комары. Они сотнями впивались в тело и норовили высосать всю кровь без остатка. Саша вскочил и принялся хлопать себя по груди и плечам. Комары погибали десятками, но и не думали сдаваться. Вместо одного убитого прилетали сразу пятеро и снова пикировали со звонким стоном, как мессеры.
Белов подбежал к одежде на кустарнике и стал быстро одеваться. Как он и предполагал, все уже высохло. Если верить часам, они проспали до девяти вечера. Оно и к лучшему: и Белов, и боксер почувствовали себя бодрыми и посвежевшими.
Саша надел камуфляжные штаны с широким поясом, тонкий зеленый свитер и куртку из плотной ткани. Присел на лодку, отряхнул ноги, натянул носки и сапоги. Он оглянулся на Степанцова — Сергей тоже был готов. Белов оттащил лодку подальше от берега и положил в нее несколько камней, чтобы ее не унес ветер.
Потом он размотал кусок кожи, в который было замотано перо копья, свернул ее и бросил ее туда же. Проверил, насколько крепко держится лезвие на древке. Оно было примотано каким-то особым способом, с последующей пропиткой то ли смолой, то ли особым клеем. Концов сыромятного ремешка нигде не было видно. Степанцов, глядя на его приготовления, проверил, легко ли выходит длинный широкий клинок из ножен у него на поясе…
С берега, от самой кромки воды, была хорошо видны горы — ориентир, указанный Акимом. Заходящее солнце залило их отроги красноватым светом. Теперь гряда напоминала огромные каменные топоры, обагренные кровью. Тревожное сравнение, но почему-то это было первое, что пришло Белову на ум.
Он долго рассматривал скалы. Они манили его, звали к себе; заставляли ноздри трепетать от запаха близкой опасности, а сердце — биться сильнее.
Где-то неподалеку был Алатырь-камень. «Если не я, то кто же?» — подумал Саша и крепче сжал в руке копье. Его спокойная решимость передалась и Степанцову.
— Пошли, — сказал Белов и сделал первый шаг…
Весь его жизненный опыт подсказывал, что самое сложное — сделать первый шаг. Потом уже проще. Они начали продираться сквозь заросли кустарника.
Острые, словно кошачьи когти, колючки цеплялись за одежду, оставляли на руках красные царапины. Белов помогал себе копьем, то раздвигая, то перерубая им, как мачете, ветки. Ему показалось, что его металлическое лезвие само указывает ему направление, как стрелка компаса. Как только он отклонялся в сторону, лезвие становилось немного тяжелее.
Здесь не было никакой тропы, да и быть не могло: ведь к Алатырь-камню можно прийти всего один раз в жизни. А если верить Акиму, из тех, кто приходил, далеко не каждый возвращался назад.
Кустарник закончился, начался подлесок, и вскоре Белов с боксером оказались в густом темном кедровнике. Слабый свет заката почти не проникал под своды вековых деревьев. Здесь стояла пронзительная тишина, которую изредка нарушал хруст сухих веток под ногами. Белову не хотелось об этом думать, но он не мог избавиться от ощущения, что это хрустят не ветки, а кости тех неудачников и корыстолюбцев, которые до него решили испытать судьбу. Ему вдруг показалось, что они попали на другую планету, где действуют совершенно иные законы и правила.
Странно… Он много повидал в своей жизни, гораздо больше, чем выпадает на долю любого другого человека. У него за спиной остались опасная служба на Памире, криминальные подвиги Бригады, смерть и возрождение к новой жизни на свалке, чеченский плен, тюрьма и суд, личная война с арабскими террористами на Ближнем Востоке, спуски в жерло дремлющих вулканов… Но сейчас все это почему-то казалось таким далеким, мелким и нереальным…
Лайза как-то сказала про Лас-Вегас, что это самое фантастическое место на Земле. Может, она и права. Но что значит Вегас, созданный человеком на пустом месте, по сравнению с глухой сибирской тайгой, где Великое Безмолвие хранит величайшую тайну природы? Что можно выиграть в блэк-джек или рулетку? Разноцветные фишки, и ничего больше. Ставишь фишки и выигрываешь фишки. Все очень просто. А здесь, у Алатырь-камня, им предстояло сделать ставку куда более впечатляющую, зато и выигрыш в случае везения обещал быть несравненно большим, чем все фишки и деньги мира вместе взятые…
Им пришлось перелезать через стволы бурелома, уворачиваться от острых сучьев, продираться сквозь заслоны из ветвей, но оба они продолжали упрямо двигаться вперед, как две ракеты, поймавшие заданную цель. Внезапно стало темнеть — очень быстро, буквально с каждой минутой. Фонарик и запасные батарейки утонули вместе с рюкзаком. Спички, обмазанные парафином и запрятанные в водонепроницаемую металлическую коробочку — тоже. На небе засияла Луна и тут же, как назло, спряталась за облаками.
Белов, пока сетчатка глаза не приспособилась к отсутствию света, двигался на ощупь. Он пронзал непроглядную темень копьем и только потом делал шаг вперед. За спиной раздавалось учащенное дыхание Степанцова. Они шли молча — слова были не нужны. Аким сказал, что Алатырь-камень стоит всего-лишь в трех-четырех километрах от берега. Белову каза-лось, что они давно уже прошли это расстояние, а цели путешествия все еще не было видно. Да и что можно разглядеть в кромешной темноте?
Копье почему-то перестало подсказывать направление. Значит, они пришли? Он остановился, опершись на копье, как пастух на посох. Теперь он напоминал древнего жреца — повелителя стихий; того, чей знак был выбит у него на плече. Он закрыл глаза… И внезапно почувствовал этот лес по-другому, всей кожей. Наверное, это могло показаться странным, но с закрытыми глазами он его лучше видел. Дрожащие контуры деревьев словно проецировались чудесным образом на обратную сторону век. Теперь он мог бы пройти куда угодно…
Справа от него раздался птичий крик. Белов не знал, что это за птичка. Он слышал ее голос в первый раз: звонкий, пронзительный и одновременно — мелодичный. Птичий крик звал его, предупреждал о чем-то. Белов повернул голову в ту сторону, откуда он доносился, и вдруг увидел между деревьями бледно-зеленое сияние. Значит, там и есть Алатырь-камень.
— Саша… — позвал его боксер, и видение пропало, словно было нарисовано на стекле фосфоресцирующими красками, и его смыло дождем.
Белов вздрогнул, открыл глаза и обернулся.
— Саша, ты чего? Почему остановился?
— Да так, заслушался птичку. Ты слышал, как она пела?
— Птичка? — с подозрением спросил Степанцов. — Какая птичка, Саша? Здесь тихо, как в морге!
Белов уже устал удивляться. Значит, у него все-таки есть дар предвидения! И поэтому он до сих пор жив, несмотря на все удары и подсечки судьбы.
Ему давно казалось, что он обладает какими-то необычными способностями, но он гнал эту мысль от себя потому, что ему всегда хотелось быть «простым человеком», какими были его отец и мать.
Он предпочел бы жить в обычном городском районе, в обычной квартире и ходить каждый день на обычную работу. И даже мечтал об этом, когда груз ответственности становился невыносимым или дела на комбинате шли не лучшим образом. Но вся его жизнь служила подтверждением его сегодняшней догадки. И- значит, все, что случилось с ним в последнее время, было неспроста. Саша усмехнулся своим мыслям..
— Нам в ту сторону, — сказал он и уверенно двинулся сквозь ночную темноту направо, туда, где увидел… нет, не увидел, а почувствовал зеленоватое сияние.
— Саш, ты уверен? — догоняя его, спросил Сергей.
— Уверен. Ты знаешь, оказалось, с закрытыми глазами я вижу больше, чем с открытыми.
Он догадывался, что Степанцов сбит с толку и ждет объяснений, а Белову не хотелось ничего объяснять. Зачем? Все равно каждый человек навсегда заперт в своей черепной коробке и никогда не сможет адекватно передать себе подобным, что он думает или ощущает на самом деле. Только с помощью слов, которые все искажают и врут.
— Камень где-то рядом. Я его чувствую, — сказал Белов, не вдаваясь в подробности. — Он меня зовет… Некоторое время они шли в полной темноте.
Сильный ветер поднялся и зашумел в верхушках деревьев. Он разогнал облака, поэтому тьма стала постепенно редеть; словно кто-то разбавлял небесные чернила подсвеченной водой. На темно-синем куполе над головой зажглись россыпи звезд. Они казались такими близкими и доступными, что хотелось собирать их руками.
Белов и боксер вышли на край поляны, залитой серебристым светом луны. Поляна напоминала бутылочное горлышко — она сужалась к противоположному концу. Там, в узком месте, лежала густая тень. Свет будто боялся касаться того, что там находилось.
Белов покрепче сжал древко, позвал боксера жестом за собой, и они, крадучись, двинулись вперед. Кроны деревьев опять зашумели, как будто Хозяин тайги что-то говорил им рассерженным голосом. Белов почувствовал странную истому разлившуюся по всему телу. Ему захотелось упасть и уснуть, провалиться в вязкий тягучий сон похожий на смерть.
«Я должен!» — вспыхнуло в мозгу, и он, преодолевая навалившуюся слабость, пошел дальше. Голосов становилось все больше, они что-то нашептывали на все лады; просили, требовали, угрожали, молили.
Что-то непонятное и неопределенное противодействовало ему, словно он прорывался сквозь ставший вдруг плотным, как желе, воздух. И чем ближе он подходил к камню, тем тяжелее давался каждый шаг. За спиной тяжело дышал Степанцов, и Белов откуда-то знал, что боксеру приходится еще тяжелее, чем ему.
Буквально в десятке. шагов от них в полумраке вспыхнул и погас мегалит высотой в человеческий рост. Алатырь-камень, как маяк, звал, манил его к себе, но какая-то мягкая и жестокая сила не пускала к нему. Она препятствовала, как могла. Враждебные голоса стали громче и отчетливее; они кричали на все лады: «Отступись! Тебе это не нужно! Брось его!»
Но и его внутренний голос становился все громче, и вскоре в ушах у него оглушительно зазвучало: «Не будь рабом. Не будь воином. Стань владыкой будущего. Стань жрецом!»
Перед глазами мелькали картинки: деньги, деньги, деньги, слава, женщины, власть, необъятная и абсолютная… Белов с огромным усилием вытянул руку вперед. В тот же момент камень откликнулся бледным зеленоватым свечением. На его поверхности явственно обозначился мистический знак — крест с солнечным кругом на нем. Саша приложил правую ладонь к горячему символу. Рука наполнилась мягким теплом; свечение, как рентгеновские лучи, проходило сквозь кисть так, что Саша видел каждую косточку и каждую пульсирующую жилку. Деньги, слава, власть… Эти картинки замелькали пред глазами еще быстрее, но Саша усилием воли оборвал их бестолковую круговерть.
«Хозяин! Убей зверя, терзающего его сердце! Хозяин! Убей зверя! Хозяин! Убей!» — трижды мысленно повторил он.
"Свечение всколыхнулось, на мгновение погасло и тут же вспыхнуло вновь. По лесу пробежал легкий ветерок, словно Хозяин тайги осенил Белова своим наитием. Суета, наполнявшая его сердце, растаяла, словно лед на солнце, и оно стало свободным и чистым, как астральный свет. Быть может, только в раннем детстве человек бывает таким свободным и чистым.
Белов больше не чувствовал давящей тяжести соблазнов, которые непременно должны были возникать у каждого, кто стоял перед Алатырь-камнем. Он сумел их победить! Деньги, слава, власть… Суета, Его желание помочь другу было искренним; светлым и настоящим.
Саша ощущал, как от камня исходит огромная сила; возможно, ничуть не меньшая, чем та, что заставляет нашу планету вращаться. И сейчас эта сила мощным потоком переливалась в его душу, заполняла собой его тело. Она была такой радостной, что хотелось кричать на всю вселенную.
И по мере того, как Белов становился все сильнее, свет, исходивший от камня, постепенно слабел и угасал. Он будто перетекал в Белова, который запасал астральную энергию впрок, одновременно понимая, что все, что сейчас происходит, далеко не конец этой истории. Ему еще многое предстоит сделать.
Наконец, Алатырь-камень погас совсем. Теперь мегалит был абсолютно черным — настолько черным, что выделялся своей чернотой на фоне ночного мрака.
— Уходим, — сказал Белов,
— Постой! — воскликнул Сергей. — А как же я? Ты думаешь, мне не о чем попросить Хозяина?
Это был сложный момент. Белов колебался, и он прекрасно знал, почему. Можно ли до конца доверять боксеру? Насколько чисты его помыслы? В себе-то он не сомневался; ночной поход к камню был оплачен и подготовлен всей его предыдущей жизнью. Все, что произошло с ним, сделало его тверже, но не озлобило. Говорят, что грязь не пристает к белым лебединым перьям. Вот и к нему она не пристала, хотя когда-то он утонул по горло в дерьме. Главное, что скрытый в нем невидимый стержень, стержень, не дающий согнуться, когда его ломают остался цел. А вот Степанцов… Едва ли он готов к этому испытанию. Но и запретить ему никто не имеет права.
— Попробуй, — согласился Белов. — Надеюсь, у Хозяина тайги хватит сюрпризов на всех.
Однако когда Сергей подошел к мегалиту и положил на него руку, камень так и остался черным. Сколько боксер ни старался мысленно воздействовать на него, ничего не получилось.
— Лимит исчерпан, — констатировал Саша, — нет смысла здесь торчать, пошли отсюда…
Может, шутливый тон подействовал, а может, сила, полученная Сашей от камня, но только Степанцов не стал возражать.
Они вернулись к центру поляны. Белов отыскал глазами Полярную звезду. Медвежка находилась к югу от Алатырь-камня, значит, звезда должна была оставаться за спиной.

ХХХ

Белов и Сергей двинулись вперед, подошли к южной оконечности поляны, и деревья словно расступились, образуя неширокий проход. Впечатление было такое, словно кто-то вырубил!здесь просеку; однако ни поваленных стволов, ни пеньков нигде не было. Но самое главное: Белов, обернувшись, все время мог видеть Полярную звезду.
Странная просека была прямой, как стрела; дорожку заливал лунный свет, и от красоты этого зрелища захватывало дух. Темно-синяя трава отливала серебром; капельки ночной росы блестели, как маленькие и удивительно чистые бриллианты. Запахи, прелой листвы, хвои и лесных трав наполняли свежий воздух. Дышалось легко и свободно. Кругом царил покой и умиротворение.
Они шли по просеке уже два часа, а она все не кончалась и не кончалась. И, что самое удивительное, она вела строго на юг, нигде не поворачивая и не меняя направления. Белов в очередной раз оглянулся на Полярную звезду и заметил, что небо немного изменилось. Утренняя заря еще не тронула чернильную синь неба, но оно словно дрогнуло и напряглось; приготовилось к перемене. Наступили те самые минуты, что отделяют ночь от утра. Впереди показалась большая поляна…
И вдруг сзади раздался грозный, похожий на звук охотничьего рога, рев.
— Что это? — вздрогнул боксер.
В этот момент Белов все понял. Он вспомнил свой сон, шрамы на теле Акима и его слова «Хозяин говорит: бери все, что хочешь, но не забудь за это заплатить». Вспомнил и покрепче сжал в руке копье.
Зверь, — ответил Белов, даже не отдавая себе отчета в том, что говорит, как бывалый таежник.
Они никогда не говорят, медведь, только — Зверь Говорят с уважением и страхом. — И это правильно. По тому что другого Зверя в тайге нет.
Огромный бурый медведь стремительно мчался по просеке, настигая людей. Его бег был плавным, движения — исполнены силы и легкости. Он двигался бесшумно: черные подушки на лапах смягчали толчки. Огромные когти оставляли в земле глубокие борозды.
Шкура его лоснилась и переливалась в лунном свете. Чуткий нос улавливал симфонию запахов, которую исполняла ночная тайга. И два чужих человеческих следа на его территории звучали как вызов.
Маленькие, глубоко посаженные глаза Зверя напоминали угольки, выпавшие из печи: черные, с багровой искрой посередине. Медведь ревел, скаля белые клыки. Вязкие нитки слюны свисали из пасти; они мотались при каждом скачке и попадали на шею и грудь, где шерсть была реже и светлее.
Внезапно Зверь замедлил бег. Еще один запах ударил в широко раскрытые влажные ноздри, Тревожный, опасный запах. Запах боли и смерти, запах металла. Медведь сбился с шага, но это длилось всего лишь одно короткое мгновение. Затем его снова захлестнула всесокрушающая злоба, и он, забыв об осторожности, понесся вперед, как ветер. Расстояние между ним и людьми быстро сокращалось.
— Бежим! — Белов рванул прямо перед собой что было духу.
Боксера тоже не пришлось упрашивать дважды. Они добежали до середины поляны, и здесь Белов остановился. Ночь постепенно уступала свои права рассвету. Небо прояснилось, и звезды стали не такими яркими. Но, по крайней мере, теперь Саша и Степанцов ясно видели, что творится вокруг. Сергей предложил бежать дальше, но Белов остановил его.
— Бесполезно. От Зверя не убежишь. Это в зоопарке и в мультфильмах он кажется неуклюжим, а в жизни бегает быстрее лошади.
— Тогда, может… — Степанцов с затаенной надеждой посмотрел на дерево.
— Это тоже ничего не даст. Он лазает по деревьям, как кошка.
Зверь приближался. Они уже видели его горящие глаза и слышали его прерывистое дыхание.
— И что же делать? — вскричал Степанцов.
Он поразился, насколько спокойно прозвучал ответ Белова. Саша говорил тихо, почти шепотом. Казалось, он совсем не был испуган и напряжен.
— У тебя на поясе нож. Вот единственный достойный выход. Мы будем драться. Но прежде сними куртку и обмотай ею правую руку, до самого плеча.
Сергей повиновался. Одним движением он скинул с себя брезентовую куртку, оставив правую руку в рукаве. Затем обмотал руку тканью и вытащил нож.
Рукоять из лосиного рога вписалась в ладонь, как будто была сделана по заказу. Медведь в несколько огромных прыжков выскочил с просеки на поляну…
Он не стал атаковать в ту же секунду, а резко кинулся вправо.
— Следи за каждым его движением, — сказал Белов, прижимаясь плечом к Степанцову. — Главное — не двигаться с места и не отступать. Он боится высоко поднятых рук.
Медведь перешел на шаг. Теперь он обходил людей по дуге, держась на расстоянии не больше трех метров. Саша и боксер, оставаясь на месте, все время поворачивались к нему лицом.
— Для атаки он встанет на задние лапы, — продолжал Белов.
— А если не встанет?
— Встанет. Обязательно встанет. Только не вздумай от него бежать.
Зверь остановился. Он внимательно смотрел на людей и мотал большой лобастой башкой. Казалось, он размышлял, кого из двух нарушителей выбрать, высокого или того, что пониже. Наконец медведь присел на задние лапы и заревел, задрав голову к небу. Затем он встал и двинулся на людей… Это движение было таким быстрым, что Белов и Сергей едва его заметили. Зверь выбросил правую лапу. Чудовищные когти со свистом рассекли воздух.
Степанцов обладал отменной реакцией — для бокса это необходимо — но далее он не смог превзойти Зверя в ловкости и вовремя отскочить. Степанцов почувствовал, как что-то вроде зубьев вил ударило его по груди, и в то же мгновение ощутил жуткую раздирающую боль. Легко, как пушинка, он отлетел в сторону, упал навзничь, но тут же вскочил. Перед глазами у Сергея поплыли разноцветные круги, ноги начали заплетаться. Он взмахнул ножом и заорал что было мочи, чтобы перекричать, пересилить боль.
Медведь, вставший на задние лапы, был огромен— наверное, далеко за два метра. Впервые он ударил человека и понял, что попал. Ноздри уловили запах теплой крови — слишком жидкой и сладкой для лесного зверя. Второй человек был ниже ростом, и лапа, вооруженная длинными когтями, пролетела над его головой. Зверь решил нанести удар сверху. Он выпрямился во весь свой исполинский рост и приготовился обрушиться на низкого человека, но тот внезапно шагнул ему навстречу и какой-то палкой нанес сильнейший удар снизу в грудь напротив сердца.
Прочное, острое, как бритва, лезвие в вошло в толстую шкуру, как в масло. Медведь ревел и продолжал по инерции наваливаться на человека, но чем ближе была цель, тем глубже проникала в его плоть острая заноза, разрывая мышцы и связки…
Слабое существо без шкуры, клыков и когтей обмануло зверя, обратило его силу и злобу против него самого. Высокий человек, оправившись, бросился в драку. Он с отчаянным криком по самую рукоять вонзил нож под лопатку Зверя. Медведь, огрызаясь, резко повернул голову; но сомкнувшиеся с лязгом челюсти поймали лишь пустоту. Человек ловко увернулся. Он ударил зверя еще раз, а потом еще и еще…
Темная густая кровь вырвалась наружу и хлынула по мохнатой шкуре на землю. Зверь чувствовал боль, такую сильную, что, казалось, она затопила его целиком, с головой и потрохами. Он начал падать на человека с палкой, пытаясь подмять его под себя, но тот упер ее конец в землю, а сам отскочил в сторону. Перо копья достигло сердца зверя и разорвало его на две трепещущие половины. Земля ушла у медведя из-под ног. Последним усилием он попытался достать человека с ножом, но остатки сил вытекли из него вместе с кровью. Когти его загребли землю, вырывая пучки травы. Потом лапы разжались, медведь заревел в последний раз и забился в конвульсиях. Все было кончено.
Белов был весь, с головы до ног, перепачкан кровью зверя; она хлынула на него таким мощным потоком, что он не успел увернуться. Он подбежал к Степанцову. Сергей вырвал нож из туши, по которой, как электрические импульсы, пробегали слабые судороги агонии, и без сил рухнул на медведя. Белов оттащил боксера в сторону, перевернул на спину. Свитер на его груди был разорван наискось от плеча к животу. Белов раздвинул обрывки и ладонью провел по залитому кровью голому торсу раненого. На несколько секунд показалась белая кожа между четырьмя глубокими бороздами, из которых с новой силой заструилась кровь.
— Как я? — простонал Степанцов.
— Хреново, — честно ответил Белов, — но жить будешь. Надо только остановить кровотечение.
Он снял свою куртку, ножом разрезал ее на полосы и связал их между собой. Получилось Некое подобие бинта. «На первое время сгодится», — подумал Белов и наложил боксеру на грудь тугую, тут же набухшую кровью, повязку. Надолго ли ее хватит? Обратный путь до Медвежки предстоял неблизкий..
Саша с трудом вырвал копье из плоти Зверя. Его древко было мокрым и липким от крови, но зато на нем проявились, как на фотографии, таинственные пиктограммы. Что было бы, если бы Аким не заставил их взять с собой это проверенное им и его предками оружие?..
Он подобрал с травы нож, обтер пучком травы и вернул его в ножны на поясе Степанцова. Может, этот клинок пригодится кому-нибудь еще? Белов помог Сергею подняться. Раненый оперся на его плечо, и они двинулись в сторону реки. Полярная звезда была еле видна; на востоке появилась бледная полоска рассвета. Надо было возвращаться.
Они пошли, держа путь на юг. Тайга сменилась редким подлеском; потом кустарником. Где-то неподалеку, слева от них шумела вода — это река Ус, как и сто, и тысячу лет назад стремительно бежала к Ангаре. Реки живут гораздо дольше, чем люди и медведи…
Когда уже совсем рассвело, Белов с повисшим, на нем боксером вышли на берег реки в том месте, откуда начали свой путь к Алатырь-камню. Солнце еще не набрало пол-ной силы, лучи его нежно касались травы и листьев. На камне, рядом с надувной лодкой, сидел, как всегда невозмутимый, Аким и курил самокрутку.
— Добрый знак! — сказал он вместо приветствия.
— Это ты называешь добрым знаком? — удивился Белов. Он осторожно опустил на землю выбившегося из сил Сергея. — Не пойму, как мы живы остались!
— Добрый знак! — не обращая внимания на его слова, повторил Аким. — Хозяин отпустил вас. Теперь все будет хорошо.
Аким привычным жестом притушил самокрутку и сунул ее за ухо. Он встал, подошел к Степанцову и заглянул ему в глаза. Сергей выглядел неважно, как человек, которого бьет лихорадка: лицо осунулось, кожа побелела, глаза горят… Аким кивнул и стал что-то искать у себя под ногами. Он скрылся в кустарнике, и, спустя минуту, вернулся с какой-то травой в руке. Сунул ее в рот и принялся жевать. Затем подошел к Сергею и, выплюнув на ладонь зеленую массу быстрым движением сунул ее боксеру в рот.
— Подержи под языком, — сказал Аким. — Не глотай сразу.
По лицу Степанцова было видно, что он и не собирается это делать, скорее наоборот. Однако кашица пошла ему на пользу. Сергею прямо на глазах стало лучше. Он взбодрился и даже встал на ноги, хоть и с трудом.
— Я пойду сам, — заявил он во всеуслышание.
— Ну вот видишь? — улыбнулся Аким Белову. — С ним все в порядке.
— Вертолет прилетит только послезавтра, — возразил тот, — я боюсь, у него рана загноится.
Таежник пропустил его слова мимо ушей.
— Хозяин отметил его своей печатью. С ним ничего не может случиться. Возвращайтесь в деревню, я скоро приду.
Он открыл клапан на лодке, выпустил из нее воздух. Затем с помощью Белова скрутил ее в плотный валик, связал тросиком и спрятал под кустом на берегу…
Охотник показал им кратчайшую дорогу к деревне: по прямой лесом до нее было чуть больше двадцати километров. Белов не стал спрашивать, куда идет Аким. Они расстались.
Степанцов пошел сам, усилием воли подавляя страшную боль. Белов шагал рядом и думал о нем, что теперь это совсем другой человек, не то, что до встречи с медведем. Боец, мужчина, для которого не существует никаких преград. Хозяин тайги исполнил желание Белова — убил зверя в сердце Сергея.
Нет, не так. Они вместе убили его…
Вернувшись в Медвежку, Степанцов без сил повалился на кровать. Он потерял много сил, но выглядел счастливым. Как только Белов размотал тугую повязку из плотной материи, раны снова открылись. Саша промыл их водкой. Сергей во время этой процедуры не проронил ни звука. Затем Белов нашел в сундуке чистую рубаху, развел огонь и прокипятил ее в воде. Он насухо отжал тряпку, просушил над печкой, разорвал на полосы и снова забинтовал раны.
— Тебе нужно поспать, — сказал раненому Саша.
Степанцов крепко сжал его руку.
— Спасибо тебе, — сказал он. — Такого боя у меня еще не было. И, наверное, уже никогда не будет. Как я держался?
— Ты дрался, как настоящий чемпион. И ты победил. Чувствуешь себя победителем?
Сергей широко улыбнулся.
— Да, у меня больше нет соперников. Теперь я порву любого.
Ближе к вечеру вернулся Аким. Он. принес отрубленные медвежьи лапы. Аким, как обычно, немного выпил и потом всю ночь что-то мастерил. Степанцов ненадолго забывался коротким беспокойным сном. Он ворочался на кровати, вскрикивал, словно заново переживал все подробности прошедшей ночи. Когда он просыпался, то видел сидевшего рядом Белова…
Настал третий день их пребывания в тайге. Аким отвел их на поляну, куда должен был прилететь вертолет. Когда в небе послышался шум винтов, охотник достал из-за пазухи два ожерелья из медвежьих когтей и торжественно вручил их Белову и боксеру.
— Зверь умер, — сказал он обоим. — Помните о нем!
— Разве такое можно забыть? — удивился Степанцов. — Но все равно, за подарок спасибо!
Ему льстило, что старый охотник стал относиться к нему, как к равному Белов и Аким обнялись на прощанье, потом тот обменялся рукопожатием с Сергеем…
Саша и боксер поднялись на борт вертушки. Степанцов со стоном растянулся на полу, положив под голову рюкзак, Саша сел у окна. Вертолет, как и в прошлый раз, приземлился всего лишь на минуту Летчики радостно поприветствовали пассажиров, но расспрашивать ни о чем не стали, хотя Степанцов выглядел не лучшим образом — краше в гроб кладут. Все разговоры отложили до возвращения в Томилино. Вертолет набрал высоту, лег на обратный курс.
Белов смотрел в иллюминатор на раскинувшее внизу зеленое море и думал о том, что каждое дерево когда-нибудь засохнет и умрет, а тайга вечна, как и сам ее Хозяин…

Часть третья
СУД ПОБЕДИТЕЛЕЙ

XXXI

Белов и Лайза расположились на удобном кожаном диване в кабинете доктора Вонсовского, который пребывал в состоянии сильного возбуждения.
— Ты, Саша, как всегда, верен себе, — говорил он, меряя шагами расстояние от окна до противоположной стены. — Учудил, право слово, учудил. Нормальные герои всегда идут в обход. А пойти обычным путем, как все — тебе слабо, романтик чертов?
Лайза с удовольствием его поддержала.
Станислав Маркович! Я каждый день говорю ему то же самое. Говорю, говорю… Но он ведь никогда никого не слушает!
Белов рассмеялся, привлек Лайзу к себе и звонко поцеловал ее в щеку.
— Зато я тебя люблю, лучик мой! — сказал он с забавной улыбкой.
Ватсон вздохнул; так вздыхает учитель при виде расшалившихся школьников.
— Дорогие мои, давайте смотреть на вещи серьезно. Ладно, Саша, Сергея я с божьей помощью заштопал. Допустим, все пройдет нормально, и инфекции не возникнет. Раны полностью затянутся. Ну, скажем, недели через две. Только тогда он сможет приступить к интенсивным тренировкам. Что остается? Полтора месяца до боя?
— Он справится, — сказал Белов и добавил что-то совсем уж непонятное: — Ему Хозяин поможет.
— Саша, что за бред, какой еще хозяин? — удивился Ватсон. — Хозяин должен быть в голове! Бой за титул — это тебе не первенство общества «Урожай». Ты, случайно, не забыл об этом? Кто мы такие? Просто дилетанты. А будущему чемпиону мира нужна команда!
Белов встал и подошел к окну. За ним расстилались городские кварталы: пятиэтажки, башни, окна и крыши, одинаковые, похожие друг на друга, как лекала. Зато жили в них разные люди. Каждый со своей особинкой. А Ватсон говорит — обычным путем. Какой еще обычный путь?
— Мы справимся, — упрямо повторил он.
Лайза за его спиной делала Ватсону отчаянные
знаки: мол, прекрати спорить! Все равно ни к чему хорошему это не приведет. Но доктор не внял голосу разума. Точнее, он хотел, чтобы его услышал Белов.
— Саша, спортивная медицина…
— Не слишком отличается от военной, — закончил за него Белов. — Ты спасал ребятам жизни в Афгане, неужели сейчас ты готов опустить руки и сдаться? Повторяю еще раз свое предложение: мы, ты и я, едем в Штаты со Степанцовым и делаем все, чтобы обеспечить его победу.
Ватсон почесал гладко выбритую голову. Он посмотрел на Лайзу, потом — на Белова. И вдруг отчетливо понял, что Белов — не его пациент; Он не нуждается ни в поддержке, ни в психоанализе. Он сам по себе, и поэтому каждый раз достигает поставленной цели. Доктор подошел к своему рабочему столу и сел в кресло.,
— Ну я бы не ставил вопрос так категорично. Что значит сдаться?
— Ты в команде? — напрямую спросил Белов.
— Ну-у-у, если так ставить вопрос… — Ватсон двумя движениями руки пригладил густые усы. — Да!
— Отлично! Вот и берись за дело! Обследуй его с ног до головы, подбери нужный режим тренировок и питания. Займись им хорошенько, чтобы через два месяца он был в отличной форме.
— Отличная форма! — скептически усмехнулся Ватсон. — Четыре рваные раны на груди — это ты называешь отличной формой? Какого черта тебя вообще донесло в тайгу?
— Да! Зачем, спрашивается? — Лайза тоже очень хотела получить ответ на этот вопрос…
Белов исчез неожиданно, ни о чем ее не предупредив. Все эти три дня Лайза не находила себе места, а когда он вернулся с раненым Сергеем, то поняла, что, видимо, она еще недостаточно волновалась.
— Все очень просто, — ответил Белов. — Человек начинает действовать наиболее эффективным образом, только когда находится на грани жизни и смерти, у края пропасти. Опасность мобилизует скрытые резервы организма. И ты, — обратился он к Ватсону, — как психолог, должен хорошо это знать.
— Ну положим, это азбука, — пробурчал доктор. — Кто спорит? Еще у древних персов была поговорка типа тоста: пусть дети наших врагов вырастут в роскоши. Дураку понятно, что комфорт расслабляет. И Федор говорит, что Господь Бог, когда изгонял Адама с Евой из рая, специально не снабдил их автомобилями, лифтами и кондиционерами, а бросил в экстремальную ситуацию. Хотел, для их же пользы, чтобы они пахали в поте лица. На почве, зноем раскаленной…
— Мы будем драться. И мы победим, — заключил Саша.
Лайза покачала головой. Воспоминания о событиях в Лас-Вегасе не давали ей покоя. За последнее время они несколько притупились, но теперь снова ожили.
— Саша, — сказала она. — Ты забываешь об этом ужасном человеке в большой белой шляпе. Как быть с ним?
Белов беззаботно рассмеялся и пожал плечами.
— Вот это как раз — самая легкая из всех проблем. Тебя она не должна волновать.
— Что? Один на один? С ножом? Как на медведя? — ехидно спросил Ватсон.
— Один-то я, конечно, не справлюсь, — сказал Белов, вставая. — Но разве не для этого существуют друзья?
Степанцов быстро пошел на поправку. Ватсон первый раз в жизни столкнулся с подобным случаем. Он был уверен, что раны, нанесенные диким зверем, обязательно воспалятся, но ничего подобного не произошло. Станислав Маркович провел первичную обработку раны, иссек загрязненные края, назначил курс антибиотиков и наложил стягивающие швы. Он считал, что ушивать наглухо пока еще рано. Первые три дня Сергей спал. Он просыпался только для того, чтобы поесть. И аппетит у него был отменный.
Тренировочным процессом в спортшколе по-прежнему ведал Федор. Он так вжился в роль, что уже и "не мыслил себя в другом образе. Лукин разгуливал по улицам Красносибирска в выцветшей рясе и серебристым свистком на шее, чем немало веселил горожан.
С пацанами он был требователен и строг, но не менее требовательным он стал к самому себе. Рано утром, придя в школу, он первым делом снимал рясу, переодевался в пузырящиеся на коленях треники вкупе с ветхой майкой с надписью «Москва-80» и открывал настежь все окна, чтобы хорошенько проветрить помещение. Затем он, вместе с двумя странниками из Дома Сорского мыл все полы, чтобы дети не дышали пылью.
В десять утра, когда приходили воспитанники, Лукин начинал занятия. Он бегал и прыгал вместе со всеми и выглядел при этом очень потешно. Во время подтягиваний на перекладине (пока он мог сделать это всего два раза) лицо его становилось свекольного цвета, и мальчишки опасались, как бы новоявленного
тренера не хватил удар. К счастью, этого не случилось.
Федор притащил из приюта домашний кинотеатр — подарок неизвестного благодетеля — и крутил пацанам записи с боями великих боксеров, а сам вслушивался в слова комментатора. Постепенно ему стало казаться, что он кое-что понимает в искусстве кулачного боя, тем более что в прошлом, когда он бомжевал и побирался Христа ради, его били часто и со знанием дела.
Регулярные физические нагрузки пошли ему на пользу: животик, придававший ему аэродинамическую форму, почти исчез. Лукин помолодел и с некоторых пор стал выгодно отличаться от своих собратьев из Дома Сорского здоровым цветом лица.—
— Так что важнее, дух или тело? — посмеивался над ним Ватсон, который тоже, не забывал о школе и регулярно в нее наведывался. — Учись у Гиппократа: знаешь, что такое психосоматическое единство организма? Это значит, одно зависит от другого.
— Священство выше царства, дух выше материи, — стоял на своем Федор. — А если по-твоему рассуждать, то получается, что любой инвалид или хроник непременно должен быть слабаком. А они могут над землей парить, силой воли побеждать зло! В том-то и суть христианства, что слабые, и убогие, и нищие духом внидут в царствие небесное и узрят Бога. А те, кто при жизни по ним ходил, знаешь, как будут наказаны? Думаешь, на сковородках черти их будут жарить? Фигушки! Они будут лишены блаженства и радости видеть Господа! Страшнее этого ничего нет!
Лукин долго размышлял, пытаясь подвести теологическую базу под процесс оздоровления организма и, наконец, нашел достойный аргумент.
— Сознание, то бишь дух, дано нам Богом в ощущениях, оно с Божьей помощью и заставляет тело мутировать, — заявил он Ватсону и на этом посчитал дискуссию закрытой.
По просьбе Степанцова Белов разыскал Светлану Козыреву и предложил ей работать в спортшколе. Федор горячо поддержал эту идею и сумел должным образом развить. Он предложил Светлане заняться еще и питанием детей. Многие из них были из так называемых неблагополучных семей, где родители пропивали все деньги, и поэтому не дотягивали по весу до возрастной нормы. Они отставали в развитии и с трудом справлялись с возраставшими нагрузками. Понимая, что проблему необходимо срочно решать, Федор бросился к Светлане.
Едва появившись на пороге, он закидал ее каверзными вопросами.
Голубушка, Светлана Александровна! — сказал он. — А вы, к примеру, борщ варить умеете?
Светлана настороженно покосилась на визитера: уж не собирается ли этот бородач к ней свататься? Видела она Федора второй или третий раз в жизни и еще не знала, что он великий путаник и специалист по усложнению простых вопросов.
— Умею, — призналась она нехотя.
— Йес! — крикнул Лукин и перенятым у ребят жестом выбросил вверх сжатый кулак, но тут же снова посерьезнел и спросил. — А еще что-нибудь, кроме борща? Уху, к примеру, или там, щи из брюссельской капусты?
Оказалось, Светлана умела готовить все, и это было здорово, то, что надо. Они пришли к соглашению, и теперь специально отряженный для этой цели экс-бомж из Дома Сорского каждое утро привозил свежие продукты, а Светлана, пока шла тренировка, готовила обед.
После тренировки она рассаживала мальчишек за длинным столом на втором этаже бывшей прачечной и кормила сытным обедом. Хватало на всех; более того, никому не возбранялось прийти поужинать; специально для этого Лукин держал школу открытой до позднего вечера. Ужином он заведовал сам, потому что Светлана в пять часов вечера брала судки с едой и уходила в клинику Ватсона покормить Сергея.
Доктор долго к ней присматривался, а потом поздравил Сергея с удачным выбором пассии. Сказал, что таких женщин, мол, днем с огнем не сыскать, и даже сам Лев Николаевич Толстой при всей его тонкой организации и женоненавистничестве вряд ли смог предъявить ей претензии. Наташа Ростова отдыхает!
— Редкий экземпляр фемины! признался он как-то в разговоре Белову — Можешь мне поверить, уж я-то на всяких насмотрелся. Обычно баба сосет из мужика энергию, а эта наоборот. Веришь ли, она только мимо пройдет, а я уже так заряжаюсь, что готов хоть сейчас марафон бежать. Не девка, аккумулятор.
— Аккумулятор, говоришь? — неодобрительно покачал головой Белов. — Ты вот что, доктор, поаккуратней с клеммами, а то током шибанет! У нее, кстати, будущий муж — боксер, ты не забыл?
— Саша! Ну как ты мог подумать? — оскорбился Ватсон, но на лице его появилось смущенное выражение.
Что и говорить, Светлана ему нравилась. Она не могла не нравиться; Эта женщина вдруг как-то необыкновенно расцвела. Теперь ей не приходилось каждый день думать о том, чем накормить сына. Она стала больше внимания уделять внешности, одежде. Да и Вадик как-то повзрослел; забыл о прежних хулиганских замашках.
Вечерами Сергей и Светлана подолгу гуляли вокруг клиники. Ватсон, скрепя сердце, приветствовал эти прогулки; считал, что Сергею они только на пользу. Однажды утром Ватсон завел Степанцова в перевязочную и снял повязку. Раны на груди, стянутые временными швами, и не думали загнаиваться.
— Отлично, голубчик! — пропел Ватсон, разрезая шелк. — Будем накладывать постоянные. Я, конечно, не пластический хирург, но уж постараюсь, чтобы ничего не было видно.
Сергей терпеливо перенес процедуру. Ватсон немного лукавил. Он успел проштудировать массу учебников по косметической хирургии, и швы получились на славу — внутрикожные, почти незаметные. Конечно, следы от медвежьей лапы все равно остались, но из бесформенных багровых рубцов они превратились в белые узкие шрамы. За шовным материалом доктор ездил в краевой центр и выбрал самый лучший — тонкий рассасывающийся кетгут.
Кроме того, он просидел не одну ночь, обложившись пособиями по диетологии и спортивной медицине. В основном это были англоязычные книги, и тут пришла на помощь Лайза. Она переводила Ватсону самые трудные моменты, а тот записывал все на диктофон.
— По крайней мере, — сказал доктор, — нашего Сергея никто не сможет уличить в применении допинга. По одной простой причине — я даже не знаю, что это такое и как его использовать.
— Даже узнавать не стоит, — согласилась с ним Лайза.
Они все, как-то незаметно для себя стали называть Степанцова «нашим Сергеем».

XXXII

Боксер стал необычайно популярен в Красносибирске. Каждый хотел ему чем-то помочь и быть хоть в чем-то полезным. Клиника доктора Вонсовского напоминала штаб. Ему даже пришлось поставить у себя в кабинете еще один диван, чтобы ликвидировать дефицит посадочных мест.
Улучив свободную минутку, Белов, Федор, Лайза, Витек, Светлана, — слово все, прибегали сюда и начинали обсуждать предстоящий бой. К счастью, проблема с тренировками решилась сама собой. Сергей был профессионалом высокого уровня. Он привык доверять своему телу, а тело само интуитивно подсказывало, что надо делать. Белов раздобыл записи боев Ларри Пейтона за предыдущие пять лет. Степанцов внимательно ознакомился с ними, делая заметки в толстом блокноте, а потом объявил, что ему необходим спарринг-партнер. Ватсон, посмеиваясь, предложил попробовать в этой роли Лукина. А Белов намекнул, что и сам может вспомнить молодость и надеть перчатки. Но Сергей лишь покачал головой.
— Нет, ребята. Мне нужен профессионал, с таким же почерком, как у Пейтона.
Наивная в спортивных делах Лайза поинтересовалась, какой почерк у Пейтона?
— Ларри уже в возрасте. Через пару лет ему стукнет сорок. Он — блестящий тактик и стратег. Вы заметили, что он начинает боксировать только в пятом-шестом раунде, а до того — отсиживается в глухой, обороне? Кроме того, Пейтон — настоящий панчер.
— Что это такое? — удивился Ватсон. — Может, ты хотел сказать — пинчер? Который доберман?
— Панчер, — пояснил Степанцов, — это боксер, который может решить исход боя одним-единственным ударом. Он может проигрывать по очкам и еле стоять на ногах, но один четкий удар, попавший в цель, срубает противника наповал. У Пейтона это — правый апперкот… Удар снизу. Ларри принимает соперника, дает ему повиснуть на себе, входит в клинч и какое-то время держит все удары. А потом… — Сергей взял в руки пульт и включил режим замедленного воспроизведения. — Смотрите! Одно и то же. Правой он даже не бьет, а отталкивает противника от себя. Сам в это время делает шаг назад, закручивая тело по часовой стрелке. Одновременно следует удар на отходе: как правило, это короткий левый крюк в голову. Он не вкладывает в этот крюк большой силы — просто заряжает себя для следующего удара. Противник переводит защиту в верхний ярус — поднимает руки и пытается подсесть — пропустить перчатку Ларри поверх головы. Но он забывает, что этот ничего не значащий крюк — лишь отвлекающий маневр, выход Пейтона на ударную позицию. И вот тут-то… Правый апперкот, прямо в подбородок, Пейтон распрямляется одновременно с ударом и резко закручивает корпус — но уже против часовой стрелки. Кулак идет по короткой траектории и не успевает хорошенько разогнаться, но, тем не менее, апперкот получается очень сильным. Судите сами. Противник приседает — выходит, он движется навстречу удару; Пейтон выходит из клинча и распрямляется — стало быть, к удару прибавляется сила ног; третий компонент — раскручивание корпуса. Вот и все.
После такого панча никто не встает. Рефери наклоняется над телом и вынимает капу изо рта.
— Так просто? — разочарованно протянула Лайза. — А я-то думала, что боксеры просто лупят друг друга перчатками…
— Просто? — улыбнулся Сергей. — В каждом виде единоборств — будь то бокс, борьба самбо, дзюдо или карате — у настоящего мастера есть своя коронка — прием, отшлифованный до совершенства. А искусство как раз заключается в том, чтобы вовремя его применить. Пока я знаю одно — нельзя подпускать Пейтона близко к себе. Необходимо держать его на дистанции. Поэтому мне нужен опытный спарринг-партнер, который предпочитает ближний бой. Побоксирую, а там, глядишь, нужное решение найдется само собой.
Белов внимательно выслушал его доводы и счел их убедительными.
— Хорошо, — сказал Саша. — У тебя есть на примете подходящий боксер для спарринга?
Степанцов задумался.
— Да, пожалуй. Есть один такой, как раз работает в моем весе. Николай Гудков. Но только… Он живет в Питере, и…
— Это не твоя проблема, — отрезал Белов. — Витек! — обернулся он к Злобину. — Ты все слышал? Николай Гудков из Питера. Послезавтра он должен быть здесь:
— Не вопрос, шеф, — отозвался Витек… — Я даже не спрашиваю, живым он нам нужен или мертвым. На месте соображу.
Все рассмеялись. Витек начал прикидывать, успеет ли он на сегодняшний вечерний, рейс.
— Да-а-а… — задумчиво произнес Сергей. — Драться с таким соперником нелегко. С — Лейтоном главное — все время быть предельно внимательным. Не зря же существует боксерская поговорка: у панчера всегда есть шанс.
Белов сидел, погруженный в свои мысли. Видимо, они были далеки от бокса. Услышав слова Сергея, он встрепенулся и стукнул кулаком в ладонь.
— Точно. Здорово сказано!
«Панчер! — обрадованно подумал он. — Ну конечно, мне тоже нужен панчер! Обязательно!»
Время, оставшееся до боя, летело быстро. Но еще быстрее Степанцов набирал форму. Ватсон смотрел на него и никак не мог нарадоваться. Он заставлял Сергея взвешиваться по три раза на дню; все боялся, что боксер перевалит верхнюю планку полутяжелого веса. Раны больше не давали себя знать. В двигательной активности не было никаких ограничений. Степанцов бегал, прыгал, работал с отягощениями и боксировал столько, сколько считал нужным.
В шесть утра он просыпался, выпивал белково-витаминный коктейль, делал получасовую разминку и потом убегал на десятикилометровую пробежку. После пробежки Сергей в течение часа занимался физическими упражнениями в щадящем режиме, а потом шел завтракать. В меню преобладали овощи, фрукты и различные соки.
Немного отдохнув после еды, Степанцов выходил на ринг. Николай Гудков оказался хорошим спарринг-партнером. Ему не хватало чемпионского характера, но это был исключительно грамотный и рассудительный боец. Перед боем они вместе с Сергеем разрабатывали тактический рисунок поединка, а во время боя Гудков сознательно сдерживался, чтобы не нанести слишком сильный удар. Все-таки точный и сильный удар полутяжа наносит некоторый ущерб организму.
Ватсон, переживая за своего питомца, носился вокруг ринга и постоянно напоминал Гудкову об осторожности — так, что однажды Николай не выдержал и сказал, подставляя обе руки под невидимые наручники:
— Может, вы меня лучше свяжете, Станислав Маркович?
Ватсон стал вести себя более сдержанно, но по его лицу было хорошо видно, что эта напускная сдержанность дается ему с трудом. Каждый спарринг снимали на видеокамеру, стоявшую на штативе. После тренировочного боя Сергей и Николай просматривали пленку, делали друг другу замечания и делились впечатлениями. Закончив разбор полетов, оба шли обедать. После обеда Сергей обязательно полтора часа спал, а во второй половине дня приступал к силовым тренировкам.
Ватсон не ограничивал его в легкоусваивающихся углеводах и воде; вместе с тем, он вел строгий учет белкам и жирам. Мышцы, находящиеся в состоянии постоянной нагрузки, могли начать расти. Это означало бы пару лишних килограммов. С другой стороны, от нагрузок мышечные волокна распадались, и организму требовался новый строительный материал.
Поэтому Ватсон каждый раз с калькулятором в руке до грамма рассчитывал количество, мяса в тарелке Сергея. Зато Гудков ел, сколько хотел.
Так шел день за днем. Однажды, просматривая очередную запись, Степанцов воскликнул:
— Черт возьми! Кажется, я нашел!
Что-нашел? — не понял Николай.
— Я нашел отличный подарок для Пейтона. Это классный сюрприз.
— Расскажи, — попросил Гудков, но Сергей лишь отмахнулся.
— Завтра. Сегодня я еще раз все хорошенько обдумаю, а уж завтра…
— Ну ладно. Подождем до завтра, — ответил флегматичный Гудков, и они отправились обедать.
Белов тоже не терял времени даром. Через генерала Введенского он навел справки о Буцаеве, и оказалось, что Роман Остапович — личность в некотором роде примечательная. Саша сидел у себя в кабинете и раз за разом перечитывал его интерполовское досье, помеченное грифом «Совершенно секретно».
В чем-то эта подготовка напоминала работу Степанцова по изучению Пейтона. Сергей знал о нем все, и Белов теперь знал все о своем противнике.
Боксер готовил сопернику неприятный сюрприз, и Белов придумывал комбинацию за комбинацией. Степанцов понимал, что на стороне Пейтона будет почти вся публика в Мэдисон-Сквер-Гардене, и Белов наверняка знал, что американская полиция всегда примет сторону американского гражданина, коим Буцаев являлся уже семь лет. Наконец, Сергей осознавал тот факт, что ему необходимо победить чисто и убедительно,
поскольку надеяться на лояльность рефери не приходилось. Да и Белов не тешил себя иллюзиями — встреча предстояла на чужой территории, и помощи ждать было неоткуда. Но.
«У панчера всегда есть шанс», — твердил про себя Белов и улыбался…
Все утро следующего дня Степанцов ждал и не мог дождаться спарринга. С трудом сдерживая торжествующую улыбку, он натянул тренировочные перчатки — мягкие, с увеличенным слоем поролона. Нанести такими нокаутирующий удар было практически невозможно. Ватсон и Гудков почувствовали его настроение и приготовились к неожиданностям. Противники нырнули под канаты, попрыгали несколько раз на месте, словно проверяя на прочность настил ринга.
— Готовы? — спросил их Ватсон, выступавший в качестве рефери и ассистента одновременно.
Оба закивали головами, качая маятник и нанося друг другу удары на расстоянии.
Ватсон включил видеокамеру и ударил в гонг. Бойцы сошлись в центре и принялись работать по обычной схеме. Гудков взял на себя роль второго номера; он не атаковал, а, только защищался, стремясь измотать противника, и при первом же удобном случае лез в ближний бой. Степанцов работал первым номером. Он, напротив, наседал на Гудкова, навязывая ему свою манеру боя и скорость. В ближний бой не лез, предпочитая держать среднюю и дальнюю дистанции.
Первый раунд прошел очень технично. Степанцов ни на секунду не забывал о том, что он должен именно боксировать. И даже заставил себя вообразить, что перед ним не добродушный здоровяк Гудков, а пресловутый нокаутер Пейтон. Примитивный размен ударами при встрече с ним ни к чему не приведет.
Более того, он может оказаться опасным — в-правой перчатке Пейтона спрятана очень эффективная противотанковая пушка. Эти установки Сергей должен был хорошенько запомнить, чтобы в настоящем поединке действовать автоматически, ни о чем не задумываясь.
Прозвучал гонг. Бойцы разошлись по углам. Степанцов еще раз все мысленно прикинул и приготовил козырного туза. Ему очень хотелось посмотреть, как поведет себя Гудков.
Пейтон, конечно, другое дело. Все-таки он — боец мирового — уровня, и его трудно чем-либо удивить. Но все же Сергей очень рассчитывал на некоторое замешательство. Хотя бы полминуты. Этого ему было бы достаточно. Он начал боксировать во втором раунде, как обычно. Наступал, бил классические двойки и тройки, и как только противник пробовал сократить дистанцию, тут же отходил.
Он атаковал Гудкова в очередной раз, разорвал дистанцию и… быстрым движением поменял стойку. Теперь он стоял, как левша, выставив вперед правую руку. Гудков отреагировал не сразу. Он начал с джеба, но Сергей быстро сместился вправо и кроссом пробил через его левую руку. Удар получился несильным, но тревожащим.
Николай стал поворачиваться следом за Степанцовым, но Сергей резко изменил направление и закрутил движение в обратную сторону Теперь он сам бил джеб за джебом, а левую руку держал заряженной — на тот случай, если противник увлечется обороной или атакой и забудет про печень, которую он прикрывает правым локтем. Тогда быстрый выпад вперед — и удар по корпусу!
Так и произошло. Степанцов был от природы правшой, поэтому джебы получались сильными, увесистыми; Гудков с трудом их парировал. А когда его правый локоть на миг оторвался от реберной дуги, Сергей сделал ложный замах правой и тут же провел удар левой в печень. Николай выстрелил правой, но Степанцов уже отступил и тут же поменял стойку Он заметил, что спарринг-партнер стал медленнее — значит, удар достиг цели.
Получив преимущество в скорости, Сергей стал навязывать свой стиль боя. Он кружился вокруг Николая, постоянно атаковал и создал несколько опасных моментов. Если бы это происходило в реальном бою, то Степанцов стремился бы добить соперника. И у него наверняка бы получилось.
После третьего раунда они вместе просмотрели видеозапись.
— Ошеломил, — честно признался Гудков, держась за правый бок. — Знаешь, мне кажется, тебе надо было идти до конца. Боль пришла не сразу, но потом… Если бы ты еще раз попал по печени — все! Можно было открывать счет.
Сергей улыбнулся.
— Я видел. Но, ты же не Лейтон, а с Пейтоном лучше перестраховаться.
— Да, пожалуй, ты прав, — согласился Гудков.
— Я еще хорошенько все обмозгую, — заявил Степанцов, — а завтра, попробую предложить что-то новенькое. Посмотрим, как ты отреагируешь.
— Ну что же? Пробуй. Ради котлет, которые жарит твоя Светлана, я готов терпеть многое, — ответил, Николай. — Хоть еще полгода.
Боксеры рассмеялись. Сергей радовался тому, что нащупал нужный ход. Смена стойки — технический прием, известный давным-давно. Но в профессиональном боксе относятся к нему скорее, как к эффектному трюку, нежели к эффективному оружию. Он редко у кого получается. Задумка хороша, но реализация, как водится, хромает. А у него должно получиться! Иначе — чемпионский титул так и останется у Ларри Пейтона. Значит — нужно доработать коронку, отшлифовать и дождаться нужного момента. И тогда Пейтон дрогнет.
За месяц до боя Ватсон перестал появляться дома и окончательно переехал в свою клинику, поселившись в соседней с боксером халате. Он контролировал каждый шаг Степанцова и опекал его с не меньшим тщанием, чем Лукин своих питомцев. В последнее время Ватсона волновала одна проблема, слишком деликатная для того, чтобы ею можно было с кем-нибудь поделиться.
В одной из книг по спортивной медицине Ватсон вычитал, что спортсменам в преддверии крупных соревнований секс абсолютно противопоказан. Ватсон долго прикидывал все возможные за и против. Так ли это на самом деле? По размышлении в целом доктор пришел к выводу что лучше не рисковать. Сергей был неженат. На переезд из Москвы в Красносибирск он согласился легко. Стало быть, размышлял Ватсон, постоянной дамы сердца у него нет. «То есть как это нет? — обрывал он себя. — А Светлана?»
Он давно заметил, что Степанцов к ней неравнодушен; как, впрочем, и она к нему Их крепнущее чувство мог не заметить только слепой. К счастью… К счастью для Ватсона, а для Сергея и Светланы — наверняка к сожалению. К счастью, тренировочный день был расписан по минутам. Строгий режим не оставлял влюбленным времени для свиданий. Сергей, как на-стоящий профессионал, был очень дисциплинирован и умел контролировать свои желания. Ну а Светлана, как настоящая женщина, обладала изрядным запасом терпения. И все же, памятуя о вреде секса в данной ситуации, Ватсон боялся оставлять их наедине…

XXXIII

Сергей и Гудков закончили очередной спарринг. Ватсон выключил видеокамеру и тут же накинул на Степанцова халат, чтобы тот не простыл. У спортсменов, эти сведения Вонсовский почерпнул из той же книги, отдающих все силы тренировкам, значительно ослабляется иммунитет. Любой мало-мальский сквозняк может вызвать тяжелую простуду
— Так! — строго прикрикнул Ватсон. — Теперь в душ! Через час — обед!
Он посмотрел на часы: все должно идти строго по графику. Сейчас выдалось время записать наблюдения в тренировочный дневник. Суть подготовки к бою заключается в том, чтобы выйти на ринг, находясь на пике физической и психологической формы. Пик должен был наступить ровно через месяц — значит, оставшиеся тридцать дней надо понемногу наращивать нагрузку и темп. По капельке, по ступеньке, заставить организм бойца сосредоточиться на одной-единственной задаче — разорвать соперника в клочья.
Ватсон открыл толстый блокнот и достал ручку. Он уже приготовился записывать, как вдруг… в коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась, и на пороге появился Белов.
— Ватсон! — сказал он. — Ты мне нужен.
Белов, не обращая внимания на протесты доктора, взял его под руку и вывел на улицу.
— Давай немного прогуляемся, подышим свежим воздухом.
Они пошли по зеленой аллее, уходящей от здания спортшколы. Белов достал из кармана фотографию и протянул Вонсовскому.
— Что ты можешь сказать об этом человеке? Станислав Маркович взял снимок. Практикующий психиатр обязан быть неплохим физиономистом. Раньше, когда Ватсон был увлечен хирургией, он считал психиатрию чуть ли не лженаукой. Нет, конечно, он не ставил вопрос в такой категоричной форме; просто у него, как у человека рационального и трезво мыслящего, возникали вполне обоснованные сомнения: «Может ли один человек залезть в голову другого человека и покопаться в чужих мыслях? И если может, то не нанесет ли это вреда? Причем — обоюдного?»
Затем, когда его жизнь круто повернулась, и он переключился с хирургии на психиатрию, доктор понял, что врачевать душу — занятие более сложное, чем лечить тело. Он ни за что не признался бы в этом Лукину, но про себя думал, что, в целом, они оба делают одну и ту же работу. Просто Федор воздействует… как бы это помягче выразиться? На простецов, привыкших принимать все на веру. И тогда немудреные проповеди Лукина срабатывали безотказно. У Ватсона другое дело. К нему приходили люди заведомо недоверчивые, считающие, что им уже ничем нельзя помочь, и, тем не менее, остро нуждающиеся в помощи.
Близкая работа с людьми его многому научила. Например, Ватсон великолепно качал маятник, если пользоваться жаргоном психиатров. То есть, он умел вовремя и незаметно останавливать нарастающую активность больного. Сбивать его с толку неожиданным и невинным вопросом. Как в теннисе — мячик налево, мячик направо. Таким образом, накопившаяся отрицательная энергия не выплескивалась одномоментно в виде нервного припадка, а растрачивалась потихоньку, и к концу сеанса перед Ватсоном сидел уже совсем другой человек — спокойный и ублаготворенный.
Доктор внимательно всмотрелся в лицо незнакомца.
— Ну что я могу сказать? — начал он. — Наверное, не так уж много — по фотографии-то…
— А ты попытайся, попросил Белов.
— Хорошо. — Ватсон остановился, ненадолго задумался и начал. — Начнем с глаз. Темные, скорее всего, карие. Крупные глазные яблоки, веки — с миндалевидным разрезом, у наружных углов — сеть морщин. Все эти признаки говорят о человеке умном и незаурядном. Он смотрит прямо в объектив, но при этом выглядит напряженным. В его взгляде чувствуется скрытая агрессия. Посмотри, как развиты складки мягких тканей лица, особенно — продольные и поперечные морщины на лбу. Этот человек часто дает волю чувствам, причем — чувствам негативным, таким, как возмущение или гнев. На щеках тоже есть морщины, но я бы сказал, что они не носят эмоционального характера, а скорее, речевого…
— Что это значит? — перебил его Белов.
— Такие морщины возникают у людей, которые являются носителями английского языка. Вот, итальянский, к примеру, вовсе не вызывает морщин, а в английском очень много звуков со сложной артикуляцией. Поэтому англичане и американцы всегда выглядят старше своих лет.
— Тут ты угадал, — усмехнулся Белов. — Ему приходится говорить на английском. Продолжай.
— Взгляни на губы. Какой у них характерный очерк! Это губы человека надменного, причем его надменность обусловлена достаточно высоким социальным статусом. Ну и… по аккуратной и красивой стрижке, по ухоженной коже я могу сказать, что это — состоятельный человек. Обрати внимание на брови. Этому мужчине — за сорок лет. Вторая гормональная перестройка уже началась, но на коже нет сосудистых звездочек, а в бровях — длинных остистых волос. Значит, он их удаляет. Выщипывает. Следит за собой. Ну, как, совпадает?
Белов кивнул.
— К сожалению, — продолжал Ватсон, — я не вижу его зубов. Состояние зубов может очень многое сказать о человеке, тем более — англичанине или американце. У них ведь визит к стоматологу — это тяжелый удар по бюджету. Поэтому, исходя из качества работы дантиста, можно судить о толщине кошелька пациента.
— Хорошо. Что еще?
— Ну, еще остались кое-какие мелкие признаки. По форме уха, козелка и противокозелка, лобным буграм, скуловым костям и выдающейся дуге нижней челюсти я делаю заключение о том, что этот человек — властный, корыстолюбивый и жестокий, не привыкший не останавливаться ни перед чем.
Белов с восхищением посмотрел на приятеля.
— Слушай! Все в цвет! Может, тебя надо звать не Ватсоном, а Шерлоком Холмсом?
Доктор скромно улыбнулся; но все же было видно, что сравнение с великим детективом ему польстило.
— Но самое главное, Саша… Этот человек — полная твоя противоположность. Ты открыт, а он, наоборот, скрытный и лживый. Ему нельзя доверять.
Ни в чем и никогда.
Белов задумался.
— Наверное, ты прав… — сказал он после паузы. И потом, желая сменить тему, спросил; — Как там наш боксер?
Ватсон удивленно пожал плечами.
— Как паровоз. Сметает все на своем пути. Я никогда еще не видел столь замечательный образчик человеческой породы. Не знаю, насколько хорош этот Ларри Пейтон, но, думаю, ему не поздоровится. По крайней мере, Гудков, — доктор понизил голос, — уже еле держится. На одном только самолюбии.
А противопоставить ничего не может. Да тут еще Сергей один трюк придумал — закачаешься! — Ватсон махнул рукой, давая понять, что он не завидует: ни Гудкову, ни Пейтону.
— Хорошо, — обрадовался Белов. — Как думаешь, когда нам надо выезжать?
— Нам надо быть в Нью-Йорке самое позднее — за неделю до поединка, а лучше — за десять дней. Иначе Сергей не справится с акклиматизацией и сменой часовых поясов.
— Ладно. Договорились. Через две недели вылетаем в Москву. С визами проблем быть не должно — федерация профессионального бокса подаст письменную просьбу в Госдепартамент США. Все пойдет по плану.
Белов развернулся и уже хотел было уйти, но Ватсон остановил его.
— Саша! Да?
— Я… Хотел тебе сказать… То есть, спросить… Словом, ты не сердишься, что я тогда не поверил во всю эту затею?
Белов беззаботно улыбнулся.
— Ну ведь поверил же?
— Сейчас — да, — кивнул Ватсон. — А тогда, месяц назад — нет. Мне это казалось чем-то несбыточным. Невозможным.
Улыбка медленно сошла с лица Белова, он стал серьезным.
— Нет такого слова, Ватсон. Все возможно, надо только хорошо постараться. И во всем идти до конца. — Он задумался, словно вспоминал нечто, доставлявшее ему радость и боль одновременно. — Побеждает тот, кто никогда не сдается, — произнес он слова Фила, пожал Ватсону руку и пошел прочь по аллее.
— Ты же никогда не сдаешься, — сказал вполголоса Ватсон, глядя Белову вслед. — Наверное, поэтому все время побеждаешь.

XXXIV

Две недели пролетели незаметно. Настало время уезжать: сначала — в Москву, оттуда в Нью-Йорк. Ватсон стал понемногу сдвигать тренировки. Он заставлял Сергея позже ложиться и позже вставать, прибавляя каждый день по часу. Теперь Степанцов просыпался в восемь вечера и тренировался ночами. Его могучий организм выдержал и, эту нагрузку.
Ватсон сделал это не случайно. Он хотел, чтобы Сергей, очутившись в Нью-Йорке, как можно быстрее привык к смене биоритмов. Двенадцатичасовая разница во времени не должна была сказаться на его боеспособности; нельзя было оставлять Пейтону даже надежду на превосходство.
В день отлета Белов, желая укрепить боевой дух Сергея, организовал прощальный обед. Правильнее было бы назвать его прощальным завтраком, поскольку было всего девять утра. Степанцов и Гудков только что закончили спарринг. Лицо у Николая было уставшим, все тело болело, и он даже не надеялся, что ему удастся впихнуть в себя хоть кусочек.
Мощные удары по корпусу сотрясли все внутренности, и желудок сворачивался при одной только мысли о предстоящей трапезе. Степанцов, наоборот, выглядел бодрым и свежим — как обычно выглядит человек, занимающийся любимым делом, к тому же, если это дело у него хорошо получается. Он вышел из душевой, и Ватсон заставил его надеть толстовку из плотной ткани и шерстяной спортивный костюм.
На втором этаже спортшколы были составлены в один длинный ряд столы. На белоснежной скатерти стояли различные салаты, закуски, соленья. Центр занимало огромное блюдо с горячими пирожками. Вокруг стола хлопотали Светлана, Лайза, Лукин и Шамиль.
Тренировки у мальчишек были отменены еще три дня назад, когда они стали пересекаться по времени со спаррингами Степанцова. Но пацаны не возражали:
они понимали, что лежит на чашах весов.
На улице раздались звонкие голоса; это стали собираться воспитанники Сергея (и Федора, конечно же). Мальчишки наперегонки взбегали по лестнице и рассаживались за столами.
На улице, в тылу здания, дымил двухведерный самовар. Когда-то покойный Шамиль выкупил его в пункте приема цветного лома, выправил, заново пропаял, облудил и начистил до зеркального блеска… Федор, учитывая торжественность момента и количество гостей, настоял на том, чтобы принести самовар в спортшколу.
Вскоре подъехал Белов. Он вылез из машины, Витек за ним следом. Они последними вошли в зал. Вся команда была в сборе; можно было начинать.
Степанцова посадили во главе стола. Уловив затылком легкий сквознячок, Ватсон нахмурился, выбрался из-за стола и плотно затворил распахнутое настежь окно позади Сергея. Затем для верности повесил ему на шею вместо шарфа красное махровое полотенце.
Степанцов спокойно воспринял это проявление заботы. Никому из присутствующих и в голову не пришло смеяться или шутить, все понимали, что поставлено на карту. Сергей потянулся было за пирожками, но Ватсон ловко подсунул ему тарелку с куриной грудкой, приготовленной на пару, и горсткой риса. Затем, сжалившись, подвинул соусник с соевым майонезом.
Белов сел справа от Степанцова, Ватсон — слева. Федор принес закипевший самовар. Лайза и Светлана накладывали сорванцам полные тарелки. Злобин, исполнявший обязанности начальника охраны, скромно пристроился у стены, как бедный родственник. Белов сделал ему знак рукой.
— Витек, садись! Поешь.
— Попробуйте пирожки, Витя! — ласково сказала Светлана, накладывая ему полную тарелку.
То ли случайно, то ли по иронии судьбы, но перед Беловым и Ватсоном оказались тонкостенные стаканы в мельхиоровых подстаканниках, взятые в тренерской. Им это ровным счетом ничего-не говорило, а для Степанцова явилось неким символическим знаком.
Он еще не забыл привычки своего прежнего тренера, Савина.
Самовар решили на стол не ставить; больно уж он был большой. Его перенесли в дальний угол комнаты: женщины наливали в кружки и стаканы кипяток и разносили гостям. Федор сгорал от нетерпения: его охватил ораторский зуд. Он не стал дожидаться, когда все чашки наполнятся, а встал и громким кашлем прочистил горло. Белов взглянул на часы: впадая в раж, Федор не всегда мог самостоятельно остановиться. Чаще всего ему требовалась помощь.
— Други мои православные и представители других уважаемых концессий! — патетически начал Лукин. — Все вы прекрасно знаете, по какому случаю мы сегодня собрались, поэтому подробно рассказывать об этом не буду. Но! Если кто из вас все-таки забыл, то я напомню — коротенько, буквально в двух словах…
— Минут на сорок, — ехидно вставил Ватсон.
Федор сделал сердитые глаза и постучал ложечкой по своей чашке.
— Так вот, любезные моему сердцу братья и сестры, — продолжал он. — Сегодня мы провожаем… — он замялся — прозвучало как-то нехорошо, почти как «в последний путь». — То есть — встречаем… — Федор. задумался: опять не туда. — В общем, чествуем, дети мои, чудо-богатыря земли русской, замечательного искусника кулачного боя Степанцова Сергея! Ура! — он зааплодировал первым.
Присутствующие поддержали его. Федор снова постучал ложечкой по чашкё, призывая всех к вниманию.
— Милостивые господа-товарищи! — возгласил он с энтузиазмом. — Таланты и воля Сергея известны всем, и я не буду расписывать их в деталях и красках. Я хочу сказать о другом. Мы все — крошечные пылинки, затерянные в необъятных просторах космоса. Окружающий нас мир жесток и враждебен. Что греха таить? Порой не у каждого из нас хватает сил жить достойно, как и полагается человеку. Я вот, например, одно время сильно водочкой баловался. А потом понял — водка это болезнь, как СПИД или гепатит Б. Я обратился к Господу, молился денно и нощно, и с Божьей помощью перестал каждодневно убивать себя алкоголем! — он поднял чашку, демонстрируя, что в ней налит свежий, душистый чай — Странники мои без определенного места жительства, что нашли приют в Доме Нила Сорского, тоже не отличались ангельским поведением. Да и вы, младая поросль, — обратился он к сорванцам, — тоже отравляли себя сигаретами, клеем, а то и чем похуже.
Мальчишки были более непосредственными, чем взрослые. Они смеялись, кричали и свистели. Поднялся такой крик, что Федору стоило немалых усилий утихомирить бывших беспризорников и хулиганов.
— Куда я клоню, друзья мои любезные? — повысил он голос, перекрывая невообразимый шум. — А вот куда! В каждом из нас есть искра Божий. В ком-то еле теплится, а в ком-то горит ярким пламенем. Но Он никогда нас не забывает. И точно так же, как мы верим в Него, Он верит в нас. Верит, что проснутся силы в нашей душе, и сделаем мы свою жизнь счастливой. Благодать Его безгранична. Добро, дарованное Им, приходит к нам не напрямую, будто по почте, а через других людей. И Сергей наш Степанцов знаменит не только тем, что искусен в художестве мордобития, но еще и тем, что через него пришло к нам в город Добро. И сам он тоже толику доброты Божьей получил не по Интернету, а через друзей и от друзей. Стало быть, за что я хочу выпить? В смысле — поднять чашку чая? За добрых людей, что окружают нас. Все мы, даже плохие, по сути своей добрые и хорошие, нельзя только об этом забывать. Пойти по кривой дорожке легко; лукавый мостит ее соблазнами и греховными удовольствиями. Зато тому кто идет путем праведным, дает Господь душевное умиротворение. Так давайте же не будем никогда забывать, что мы — русские люди; трудно нам живется в юдоли нашей страданий и скорби, но мы все вынесем и не посрамим земли нашей! Аминь, товарищи!
Федор сунул в рот серебряный свисток и трижды оглушительно свистнул.
— Ну ты архимандрит! — уважительно сказал Витек. — Аж до подмышек пробрало!
Тут все разом заговорили вразнобой; громко, смеясь и размахивая руками. Степанцов не выдержал и встал.
— Ребята! — сказал он. — Друзья! Знаете, я подумал, что сегодня — один из самых счастливых дней в моей жизни. Я вот сижу тут с вами за одним столом, и так все у нас хорошо! Ну, прямо, как большая дружная семья, — он взглянул на Светлану и она смущенно отвела взгляд, — Здесь я наконец-то почувствовал себя дома. И я очень дорожу этим чувством. Поэтому даю вам честное слово — я вернусь. И вернусь с победой. Но только она будет не моя, а наша общая. Спасибо вам за все.
Ватсон потрепал его по спине.
— Ну-ну, Сергей, возьми себя в руки. У нас — режим, — но при этом было видно, что он гордится своим питомцем и сам растроган едва ли не до слез.
Степанцов сел. Он сказал далеко не все, то хотел сказать. Когда он говорил о семье, то думал о Белове. По крайней мере, ни у него не возникало сомнений, что Белов — глава этой семьи. Человек среднего роста, с ладной фигурой и доброжелательным лицом, он умел быть жестким и требовательным.
Он излучал загадочный магнетизм и притягивал к себе людей. Он был стержнем, осью, звездой, вокруг которой крутились планеты. Если бы не он, Степанцов никогда не приехал бы в Красносибирск и не стал бы тренироваться, и вряд ли решился бы принять участие в титульном бою. Беспризорники так бы и бегали по улицам, а пьяные бомжи валялись в подворотнях. Все это так. И все это сделал он, Белов. Но сказать об этом вслух у Сергея не повернулся язык. Да и надо ли обо всем этом говорить?
Как ни странно в этот момент Белов думал почти о том же. Ни деньги, ни власть, ни бизнес как образ жизни уже не доставляли ему удовольствия. На самом деле, кроме чувства к Лайзе, у него сейчас были две страсти: экстрим и помощь людям. От этого он ловил кайф, как наркоман от кокса. Но он никогда не забывал о той грани, перешагивать которую ни в коем случае нельзя. Не он сотворил этих людей; он только помог им жить достойно,
предложил варианты, создал условия. Попросту говоря, в трудный момент оказался рядом. Конечно, это уже немало, и кое-какие заслуги у него есть, но все же…
Прав был Федор. «Помоги в Божием деле, и Бог поможет тебе…» Ведь он, Саша Белов, лишь человек. И сам он — далеко не совершенство. И ему еще многое предстоит пройти, многое преодолеть и вынести, чтобы стать еще сильнее и поделиться своей силой с теми, кто слаб и сбился с пути. Все эти мысли промелькнули в его голове за несколько минут выступления Сергея:. Саша подумал, что не стоит делать их достоянием всех. Лучше оставить при себе.
В этот момент в кармане пиджака зазвонил мобильный. Белов, извиняясь, пожал плечами. Он взял телефон и вышел в соседнюю комнату. Саша ждал этого звонка. Звонил старый преданный друг. Странное дело — круг замкнулся! Белов вовсе не был суперменом, как это могло показаться со стороны. Он тоже иногда нуждался в помощи.
— Да! — отрывисто сказал Белов.
— Я в Москве. Остановился в «Мариотте», — по-военному четко прозвучал знакомый голос.
— Жди меня завтра после трех, — сказал Белов и нажал, отбой.
На сердце стало покойно и легко.
«Вот и мой панчер с нами, — подумал Белов. — А коли так, вообще бояться нечего. Сергей будет в полной безопасности».
После торжественного обеда-завтрака они все сфотографировались на фоне спортшколы. Со стены фасада, разрисованной красками из аэрозольных баллончиков, улыбался легендарный боксер Виктор Агеев…
Тем же вечером Белов, Степанцов, Лайза, Ватсон и Витек сели в самолет. Николай Гудков летел с ними до Москвы. Там он делал пересадку на рейс до родного Питера, а вся команда следовала дальше, в Нью-Йорк.
«Команда… — усмехался Белов. — Бригада!»

XXXV

Буцаев со своими подручными обедал в «Гамбринусе». Он, как всегда, был одет в белый костюм, еще роскошнее предыдущего. Новая шляпа лежала рядом; на стуле. В ресторане все было по-прежнему. Храбинович в своем углу хлебал жидкую овсянку и ковырял вилкой копченую скумбрию. В огромных аквариумах плавали диковинные рыбы, шевелили длинными усами лангусты, воздевали к потолку клешни воинственные крабы. Часы, стоявшие в углу, хрипло отсчитали двенадцать ударов. Все было по-прежнему… Все, кроме двух обстоятельств.
Первое: Роман Остапович потерял деньги. Не такие уж и большие, если разобраться. Двести тысяч он поставил на то, что Степанцов проиграет, и он проиграл. Храбинович обещал выдачу два к одному; следовательно, Буцаеву полагался выигрыш в размере четырехсот тысяч. Однако он зарвался и поставил еще двести тысяч на пятый раунд, а Сергея признали побежденным в шестом. Стало быть, они законным образом вернулись к Храбиновичу.
В итоге у Буцаева так и осталось четыреста тысяч, но… Хитрый букмекер взял свои два процента — восемь тысяч зелененьких американских долларов.
Конечно, это сущие пустяки, но для Буцаева это было что-то вроде злой насмешки.
И второе обстоятельство, которое в значительной степени перевешивало первое, — то, что Роман Остапович потерял лицо и в своих глазах, и в глазах своих нукеров. Посудите сами, разве можно считать солидным человека, который едет в Вегас, чтобы уладить миллионное дело, а вместо этого банально получает по морде? Да еще в такой глумливой форме?
Буцаев вспомнил драку в душевой. Душевая стала для них всех лобным местом, то есть, местом, где все они получили в лоб. Разумеется, Роман Остапович тяжело воспринял поражение и не без основания считал, что смыть этот позор может только кровь ненавистного врага.
Было бы наивно полагать, что такой человек, как Буцаев, сидел, сложа руки. По своим каналам он выяснил о Белове все, что мог. История Бригады и ее трагический конец; роковой выстрел в аэропорту и тернистый путь оставшегося в живых бригадира наверх; наконец, прошлогодняя операция по освобождению сына, блестяще проведенная Беловым на Ближнем Востоке, — все это немало впечатлило Романа Остаповича. Противник был не прост, ох, как не прост!
Единственное, что хоть как-то утешало Романа Остаповича — это серебристый «Стингрей». Можно сказать, боевой трофей, одновременно служивший моральной компенсацией. Машина была слишком приметной, чтобы ей можно было открыто пользоваться. Но благодаря этому разыскать её не составило труда. Спорткар стоял в дальнем углу автомобильной стоянки в аэропорту Лас-Вегаса.
Буцаев узнал, что Белов той же ночью улетел в Нью-Йорк, оттуда в Москву. Проследить его перемещения было нетрудно — фамилии всех пассажиров вносились в единую базу данных американских авиалиний. Понимая, что Белов больше не вернется, Буцаев отдал распоряжение своим подручным, и они угнали «Стингрей» со стоянки. Затолкали его в арендованный трейлер и доставили в гараж босса.
Буцаев сознавал, что мчаться по горячим следам за Беловым в Россию — не просто глупо, но и опасно. Он не забыл Уголовный Кодекс страны, которую покинул много лет назад. За преступление, которое в Штатах или в Европе каралось несколькими месяцами тюрьмы, в России можно было схлопотать десятку лагерей, а то и больше.
К счастью, судьба улыбнулась Буцаеву: матч за звание претендента обернулся скандалом. Хьюитта дисквалифицировали, а Степанцова вновь пригласили драться. Это обстоятельство давало ему надежду на новую встречу с Беловым. А значит, появляется шанс поставить его на место. О, этот мерзавец узнает, что такое вендетта-по-буцаевски!
От мыслей о сладкой мести его оторвал Храбинович. Старик повернулся к Буцаеву и, хитро улыбаясь, произнес:
— Уважаемый Роман Остапович! Что вы думаете о предстоящем бое? Или вы больше на боксеров не ставите? Не страшно. Я принимаю и на тараканьи бега.
Буцаев позеленел от злости. Стараясь, чтобы его голос звучал как можно безразличней, он ответил:
— Что-то нет азарта, Соломон Маркович. Как-то это все… — он сделал пренебрежительный жест, давая понять, что считает игры на тотализаторе детской забавой.
— Ваше право, любезный! — хихикнул Храбинович. — А то, может, небольшую ставочку? Говорят, русский сегодня прилетает в Нью-Йорк. Я слышал это по телевизору.
Буцаева захлестнула горячая волна гнева. Еле сдерживаясь, он произнес:
— Да и черт с ним, Соломон Маркович! Пусть прилетает.
Но слова Храбиновича, такие невинные с виду, сделали свое дело. Есть больше не хотелось. Буцаев сорвал салфетку скомкал и бросил ее на стол. Он поднялся; вместе с ним вскочили Гога и Хасан. Хасан что-то дожевывал на ходу; Гога сделал мощное глотательное движение, которое сделало бы честь крупному удаву, и спросил:
— В чем дело, босс?
Буцаев, не говоря ни слова, решительно направился к выходу. У дверей он бросил подскочившему официанту:
— Запиши на мой счет! — и вышел на улицу.
Рядом с лимузином курил скучающий Реваз. Увидев босса в недобром расположении духа (последние два месяца он постоянно пребывал в недобром расположении духа), Реваз распахнул перед ним дверцу автомобиля: Куда?
— В аэропорт! — бросил Буцаев.
Сиденье казалось ему жестким. Буцаев ерзал и так, и этак, пытаясь устроиться поудобнее, но не мог избавиться от ощущения, будто в его филейных частях засела докучливая заноза. И Роман Остапович знал, что это за заноза. Ему не терпелось узнать, прилетел Белов вместе с боксером или нет.
В аэропорту имени Кеннеди Буцаев прямым ходом направился к диспетчеру — высокой симпатичной мулатке с крашенными в соломенный цвет волосами. Он остановился перед стойкой, вежливо снял шляпу и, приложив ее к груди, растянул губы в приторной улыбке. А когда та встретилась с ним взглядом, самым чарующим голосом, на какой был способен (для общения с девушками лучше всего подходит грудной низкий тембр), спросил, можно ли посмотреть список пассажиров, прилетающих рейсом из Москвы? Девушка, уловив его слабый русский акцент, кивнула и открыла соответствующее окно в компьютере.
— Кто конкретно вас интересует?
— Конкретно? — Буцаев замялся. — Сергей Степанцов…
Диспетчер нашла в списке фамилию боксера.
— Да, мистер Степанцов летит этим рейсом.
Роман Остапович изобразил на лице радостную физиономию.
— О, как мило! Это мой друг. Скажите, а нет ли случайно в числе пассажиров Александра Белова?
— Он тоже ваш друг? — с профессиональной учтивостью поинтересовалась девушка, прокручивая список пассажиров в обратную сторону.
— Это мой заклятый друг, — пробормотал по-русски Буцаев, одновременно кивая девушке с самой благожелательной улыбкой.
Он с замиранием сердца ждал ее ответа. Как ему хотелось, чтобы Белов оказался в списке пассажиров! И почему эта крашеная дура так долго и тупо пялится на экран монитора! «Давай же, мормышка черная! Скорей уже читай!» проклиная американцев с их патологической политкорректностью, мысленно подгонял ее Роман Остапович.
— Да, есть Александр Белов, — подтвердила мулатка. — Он тоже летит этим рейсом. Самолет уже находится в зоне видимости наших радаров; думаю, через час вы сможете встретить своего друга.
Буцаев радостно потер руки, перегнулся через стойку и, понизив голос, сказал:
— Если бы вы знали, как я рад! Я так по нему соскучился!
Он поблагодарил девушку, надел белую шляпу с широкими полями и отошел от стойки. Блонд-мулатка презрительно скривила губы.
— Куда катится мир? — сказала она в спину удаляющемуся Буцаеву. — И этот — тоже педик. Белый костюм, дурацкая шляпа! И встречает такого же педика, как он. Нормальных мужиков уже не осталось!
Роман Остапович, как охотник в засаде, простоял целый час у перегородки из толстого прозрачного пластика, боясь пропустить Белова. Наконец, когда пассажиры, прибывшие из Москвы, потянулись к стойкам паспортного контроля, Буцаев увидел его.
Белов шел рядом с боксером, по другую руку от него вышагивала как всегда изящно одетая Лайза. Его враг ничуть не изменился со времени их последней встречи. Та же уверенная походка, гордо поднятая голова… Дорогие ботинки цвета спелой вишни, темно-синий летний итальянский костюм, белоснежная рубашка были ему к лицу Это Буцаев вынужден был признать с болью в сердце и скрежетом зубовным…
— Эй! — крикнул он, переступая ногами на месте, как застоявшийся конь: он прекрасно понимал, что через перегородку Белов ничего не услышит, но все же не смог совладать с охватившими его эмоциями и снова закричал: — Эй, я здесь! — и махнул несколько раз рукой, как будто стоял на мавзолее в красный день календаря…
То, что случилось в. следующее мгновение, несказанно удивило Буцаева. Словно уловив его мысленный сигнал, Белов обернулся и встретился с ним взглядом.
Саша остановился и подошел к стеклу; как сделал это когда-то в свой прошлый приезд. Только тогда он радостно улыбался Лайзе, а сейчас — иронично —
Буцаеву. Они встали, глядя друг другу в глаза, как два боксера на ринге в последние секунды перед боем. Время для них прекратило свое течение.
Поединок этот длился с полминуты. Наконец Роман Остапович недобро ощерился; тонкие стрелки его черных усов дрогнули и погнали время вспять: без двадцати четыре, без четверти три, без десяти два… Он со значением кивнул Белову, отвернулся и зашагал прочь. И ни разу не оглянулся.
Для Саши эта встреча не стала сюрпризом. Он ожидал чего-то подобного и был к этому внутренне готов. Когда он подошел к встревоженной Лайзе, Степанцов уже стоял в очереди к столику паспортного контроля.
— Нас встречают, — сказал ему Белов совершенно спокойным голосом.
Лайза схватила его за руку и с дрожью в голосе сказала, что ей страшно..
— Не бойся! Все под контролем, — успокоил ее Белов, показывай на группу из трех человек, прибывших другим рейсом…
Один из них, лысый, с объемистым черепом классической формы, здорово смахивал на певца Розенбаума, только без кофра с гитарой. Второй, с простым русским лицом, глазел на заокеанские чудеса как деревенский увалень, впервые попавший в большой город. Он довольно заметно прихрамывал на одну ногу. Третий старался не привлекать к себе внимания, но, увидев его, забыть уже было невозможно. Мощная статная фигура, короткий, с проседью, ежик
стриженых волос, сильные руки, загорелое лицо старого вояки, на котором выделялся белый шрам… Панчер, у которого всегда есть шанс. Дмитрий Андреевич Шмидт.
— Лайза, — тихо сказал Белов. — Никогда ничего не бойся. Нас не выбить из седла. Никому!
Частично, успокоенная Лайза прижалась к нему плечом. Так ей было спокойнее.
Черный лимузин уносил Буцаева обратно в город. Ему и в голову не пришло следить за боксером и Беловым. Уже одно то, что они прилетели вместе, говорило о том, что они и в дальнейшем будут действовать вместе. А какой смысл следить за боксером, если с этой задачей гораздо лучше справятся пресса и телевидение? Нет, он думал совсем о другом: о том, как уничтожить Белова.
С одной стороны, Роман Остапович понимал, что этого ухаря голыми руками не возьмешь. У него было предчувствие, что в открытом противостоянии Белов снова окажется сильнее. Этот типу с был первым человеком на его жизненном пути, перед которым-он так позорно спасовал. Буцаев никак не мог взять в толк, почему? Может, Белов его сглазил?
Но, с другой стороны, весь его криминальный опыт подсказывал ему, что на любого молодца можно найти управу. «Все мы смертны и все под Богом ходим», — думал Буцаев.
Нет, Белова надо уничтожить не с помощью грубой силы, а хитростью. Даже не хитростью, а умом! Но вместе с тем сделать это не исподтишка, а громко, даже с грохотом! Дать хороший урок этим зарвавшимся новым русским, которые в последнее время повалили — в Америку обделывать свои темные делишки.
Словом, расправа должна быть показательной, но Роман Остапович при этом останется за кадром, в тени. Как это осуществить технически, Буцаев пока не знал. Выстрел из винтовки с оптикой в данном случае не годился — слишком банально и традиционно для Америки.
Расстрел из автоматов в стиле Коломбо Белые Гетры? Уже ближе к идеалу, но… Клиент должен помучиться перед смертью, умереть в адском пламени в страшных муках. А смерть через расстреляние, как говорили раньше в России, слишком гуманна для такого человека, как Белов. Что же в этом показательного? К тому же — небезопасно. В двадцать первом веке палить в Нью-Йорке из автоматов себе дороже. Полиция тут же оцепит весь район, и кто-нибудь из стрелков обязательно попадется в лапы копов, а уж потом ниточка приведет к Буцаеву.
И пусть официально никто ничего не докажет, Романа Остаповича замучают проверками и инспекциями. За ним установят наблюдение, потом к делу подключится налоговая служба… Словом, кончится спокойная жизнь. Нет, расстрел тоже не годился. Нужно найти другой способ наказания провинившегося. Буцаев лихорадочно метался от варианта мести к другому, но ничего гениального в голову не приходило…
Реваз, сидевший за рулем, опустил перегородку из пуленепробиваемого стекла, отделявшую салон от водителя.
— Босс! — сказал он. — Вы не забыли, что через два дня наступает срок выплаты страховки за автомобили?
Буцаев отмахнулся.
— Отстань! Не до того сейчас! Мне и так… — он осекся, поднял глаза на Реваза. — Что ты сказал?
— Я сказал, что пора выплачивать страховку на следующий год, — несколько испуганно повторил Реваз, и загодя начал оправдываться. — Все-таки лимузины — вещь дорогая, и…
Роман Остапович мгновенно ушел в себя и уже его не слушал. «Лимузин… Страховка…» — завертелось у него в голове, как пластинка…

XXXVI

На выходе с таможенного досмотра Степанцова караулила целая толпа репортеров. Все случилось так быстро, что никто и опомниться не успел. Невесть откуда набежали журналисты с диктофонами; пузатый здоровяк легко вскинул на плечо профессиональный «Бетакам» и включил яркую лампу подсветки; дикторы спортивных каналов, модно одетые и с безупречной стрижкой, наперебой тыкали в лицо Сергею микрофонами, напоминавшими противотанковые гранаты в поролоновых чехлах.
Степанцов отвечал на вопросы, такие традиционные и предсказуемые, что ему даже не приходилось задумываться над ответами. Белов и Лайза не успели вовремя увернуться, и теперь их тоже осаждала пишущая и снимающая братия.
Саша старался отделаться общими фразами, а Лайза, как человек, гораздо лучше знающий американскую специфику, тут же завела разговор о благотворительности; в частности, о спортшколе «Гладиатор», открытой по инициативе директора Красносибирского комбината, и о том, что Степанцов в ней преподает. Тут уж не было смысла скрываться, Белову пришлось признать, что он и есть тот самый спонсор спортивных учреждений из далекой заснеженной Сибири.
Камеры мгновенно повернулись к нему. В Америке очень любят слова спонсор, меценат и филантроп. Улыбающееся лицо смущенного Белова показали в новостных выпусках два общенациональных канала и четырнадцать кабельных. Импровизированная пресс-конференция продолжалась почти полчаса. Ватсон, Витек и Шмидт не стали дожидаться ее окончания. Они сели в такси и отправились в гостиницу, номера в которой были забронированы заранее — еще по факсу из Москвы…
Вся беловская команда поселилась в «Хилтоне». Саша с Лайзой и боксер с Ватсоном расположились в номерах по соседству. Витек и Шмидт жили на том же этаже напротив. Первым делом Белов купил всей компании американские мобильные телефоны. Российские не годились — в Штатах действовал другой стандарт GSM. К телефонам добавили гарнитуру: наушник и небольшой микрофон. Таким образом, без особенных затрат они получили возможность поддерживать постоянную связь между собой.
По мысли Белова, никто не должен был знать, что Шмидт, Витек и Ватсон имеют к нему отношение. Саша заперся в своем номере, попросил Лайзу уйти в соседнюю комнату и его не беспокоить, а сам набрал номер Дмитрия. Следовало наметить план дальнейших действий. Бывший шеф безопасности Бригады был настроен агрессивно и решительно; он советовал Белову не дожидаться нападения, а нанести упреждающий удар. «Нет человека — нет проблемы», — приводил он в качестве аргумента бессмертную фразу товарища Сталина.
Белов же считал, что после любого убийства проблемы только начитаются. И если ты начинаешь убивать, то сам теряешь право на жизнь. Но говорить об этом Шмидту он не стал, потому что… Потому что достаточно было сказать нет…
«Дело может плохо кончиться, — увещевал его Шмидт. — Когда ты одумаешься, будет уже поздно».
«Нет, — возражал Белов. — Пусть все идет, как идет. Будь начеку. Пока просто прикрывай нас и, если что, вступай в дело…»
В этот момент в дверь их номера постучали. Лайза вздрогнула и бросилась в комнату к Белову.
— Саша! — громко сказала она, показывая рукой на входную дверь. — Это он! Тот самый человек, я чувствую это!
Шмидт слышал весь их разговор по телефону и представил, что будет, когда они откроют стучавшему без всякого фейс-контроля. Он крикнул в трубку Белову;
— Саша, ни в коем случае не подходи близко к двери! Подожди! Я сейчас сам посмотрю!
Шмидт тихо открыл дверь своего номера и вышел в коридор. Перед беловским «люксом» стоял человек в белом костюме и белой же шляпе с широкими полями. Он был один. Шмидт с независимым видом продефилировал мимо, встал у лифтов, чтобы перекрыть путь возможному подкреплению и тихо сказал в микрофон: Саша! Это он. Один.
Саша распахнул дверь и снова встретился лицом к лицу с Буцаевым. Но теперь Роман Остапович был сама любезность.
— Здравствуйте, Александр Николаевич! — произнес он и учтиво поклонился. — Вы позволите мне войти?
Белов оглянулся на Лайзу которая встала так, чтобы незваный гость ее не видел. Она отрицательно замотала головой, так интенсивно, что это могло отрицательно сказаться на состоянии ее шейных позвонков.
— У меня нет времени для разговора, — нетерпеливо произнес Белов, сжалившись над нею. — Если вы хотите что-то сказать, я вас слушаю.
Буцаева передернуло от его тона, но он сумел взять себя в руки.
— Простите, что отрываю вас от дел, — сказал он. — Я сожалею, что наша предыдущая встреча прошла так неудачно. Всему виной недостаток информации. У меня есть извинительные обстоятельства: я не знал, кто вы такой.
Белов сказал, что извинения принимаются.
— Я хочу сгладить возникшую неловкость. Поверьте, никому из нас этот конфликт не нужен. На улице, перед входом в отель, стоит ваш замечательный «Стингрей». Пришлось поменять замок зажигания, а в остальном он как новенький. Вот ключи.
Буцаев полез в карман пиджака. Белов внутренне приготовился выбить пистолет, если тот его достанет, но внешне остался совершенно спокойным. Буцаев действительно достал ключи и протянул их Белову. Саша с непроницаемым лицом взял их, подбросил на, ладони и вопросительно взглянул на гостя.
— Я понимаю, — продолжал тот, — что дружбы между нами быть уже не может, но, по крайней мере, враждовать нам тоже незачем. Как вы думаете?
Белов молча кивнул. Он внимательно следил за лицом Буцаева. Ему вспомнились слова Ватсона: «Этому человеку нельзя доверять ни в чем и никогда».
— Что я еще могу сделать, чтобы загладить свою вину? — спросил Буцаев.
Белов пожал плечами.
— Спасибо, ничего не нужно.
Роман Остапович вдруг театрально всплеснул руками и схватился за голову.
— Простите, ради бога! Как же я мог забыть? Вам и вашему подопечному наверняка потребуется подобающее транспортное средство. У меня как раз кое-что для вас есть. Девятиметровый лимузин — «Кадиллак»! Роскошная машина. На такой ездит сам президент Буш.
— Уж не тот ли самый, что я видел в Лас-Вегасе? — спросил Белов.
— Именно так, — улыбнулся Буцаев, — точно такой же. У меня их два, — добавил он гордо.
— Ну что же? Спасибо за предложение, я подумаю.
— Стоит вам захотеть, и машина в вашем распоряжении. Я могу дать своего водителя. Бой состоится через несколько дней: представляете, какой будет фурор, если претендент на звание чемпиона мира подъедет к «Мэдисон-Сквер-Гарден» на солидном авто? Это просто необходимо для раскрутки Сергея на нашем континенте. Примите это как дань глубокого уважения и робкую попытку примирения.
— Хорошо, я подумаю. А сейчас — извините, я занят, — и Белов выразительно потянулся к ручке двери.
— Простите, если помешал вам, — снова запел ту же песню Буцаев. — И еще раз тысяча извинений.
Белов закрыл дверь у него перед носом. Выглядело это довольно невежливо, но Саша и не думал церемониться. В задумчивости он подошел к Лайзе, отвел ее к дивану и сел рядом.
— Ну и что ты обо всем этом думаешь, Лайзик?
Девушку била нервная дрожь, и уже за одно это Буцаева стоило бы спустить по пожарной лестнице. Он и сам чувствовал себя на грани срыва: разговор дался ему нелегко. Но было одно обстоятельство, которое нельзя было не учитывать.
— Саша, не верь ему! — воскликнула Лайза. — Это плохой, злой, гадкий человек!
— Я все знаю — Белов подошел к окну и выглянул на улицу.
Внизу, уменьшенный расстоянием до размеров игрушечной машинки, стоял серебристый «Стингрей». Проходя мимо него, прохожие останавливались, с интересом рассматривали и, восхищенно покачав головой, шли дальше.
Раздался стук в дверь и одновременно голос в наушнике сказал: «Это я, открой». Белов, погруженный в свои мысли, совсем забыл о том, что не отключил мобильный, и Шмидт слышал весь их разговор с Буцаевым.
Он открыл дверь и впустил Дмитрия. Они прошли в номер.
— Чего ты с ним цацкаешься, я никак не пойму! Грохнуть его, и дело с концом, — возмутился Шмидт.
Белов взял его за плечо и посадил на диван рядом с расстроенной Лайзой, а сам остался стоять.
— Ты же видишь, он хочет мира, — сказал он, не будучи, впрочем, вполне уверенным в своих словах.
— «Хочешь мира — готовься к войне!» — процитировал Шмидт поговорку древних римлян.
— Дима, ты все время забываешь одну вещь. Мы здесь на чужой земле. Прессе только и нужен скандал с участием русских. Любая шумиха может повредить Сергею. И потом, я уже не Саша Белов, а крупный бизнесмен, директор крупнейшего алюминиевого комбината. Вспомни пресс-конференцию в аэропорту. Положение обязывает. Ты же не думаешь, что я его боюсь?
Шмидт с укором посмотрел на Белова.
— Мне это даже в голову не пришло.
— Правильно делаешь. Его — не боюсь, но это еще не значит, что я ничего не боюсь. Мне есть что терять. Например, комбинат. Спортшколу. Дом Нила Сорского. Я не вправе рисковать чужими судьбами. Я давно уже не волк-одиночка, на мне лежит большая ответственность. Но даже это не самое главное. А главное то, что я не хочу никого убивать, Даже такую мразь, как Буцаев. К тому же им дело не ограничится, придется мочить его шестерок.
Потом копов, которые выйдут на наш след, и пошло-поехало. Ты что, забыл, как начинаются войны?
— Ты прав, как всегда, — вздохнул Шмидт. — Я этого не учел.
— Зря, Дима, зря. Поэтому я тебя прошу: до боя — никаких инцидентов. Ладно?
Шмидт кивнул, но в глазах его при этом загорелись лукавые огоньки.
— Саша, обещаю: я ничего с ним не сделаю. До боя, — последние слова он выделил особо. — А пока — дай-ка мне ключи от этой крошки, я хочу проверить, все ли с ней в порядке. Не исключено, что твой «Стингрей» нашпигован пластидом, как пояс шахида,
Белов отрицательно покачал головой.
— Думаю, «Стингрей» чист, но ключи, извини, все равно не дам. За машиной могут следить, а я не хочу светить тебя раньше времени. Поэтому я спущусь сам и перегоню машину в подземный гараж.
— Ты что, с ума сошел? — воскликнул Шмидт.
Лайза молитвенно сложила руки:
— Саша! Заклинаю тебя, не делай этого! Забудь про «Стингрей»!
Белов с трудом сдерживал накопившееся в нем напряжение. С одной стороны, на него давил огромный груз ответственности за чужие судьбы и жизни, но, с другой, шестое чувство, невероятно обострившееся за последние месяцы, подсказывало, что опасности следует ждать не с этой стороны.
Проще всего было бы крикнуть: «Хватит! Я лучше вас знаю, что делать!» Но зачем обижать близких? Зачем повторять пройденное? «Легче сдерживаться перед посторонними, случайными людьми, чем в отношении, тех, кто всегда находится рядом», — подумал Белов. Он взял себя в руки и тихо сказал:
— Ребята… Прошу вас, ответьте мне только на один вопрос. Вы мне верите?
Шмидт и Лайза переглянулись.
— Ну да, верим, — ответил Шмидт за обоих.
— Я часто ошибался? — спросил Белов. — Я часто делал не то, что нужно?
— Что-то не припомню, — признался Шмидт.
— Тогда, пожалуйста, поверьте мне и в этот раз. Поверьте и помогите, когда я вас об этом попрошу. А пока не мешайте, ладно?
Белов стоял посередине гостиной. В его ладной фигуре было столько силы и решимости, что даже Шмидт не нашелся, что ответить. Это был какой-то новый Белов, которого они еще никогда не видели. Он говорил, как Саша, двигался, как Саша, вел себя, как Саша, но вместе с тем от него исходила такая мощная энергия, что, казалось, воздух вокруг него начал электризоваться и потрескивать.
— Я спущусь и поставлю «Стингрей» в гараж, А потом мы с Сергеем сядем в такси и поедем в «Мэдисон-Сквер-Гарден», осмотреть ринг. А тебе, Дима, я советую остаться в гостинице и не светиться раньше времени. Лайза, ты тоже никуда не выходи, я скоро вернусь.
Белов вышел из номера, оставив Шмидта и Лайзу в полном недоумении. В самом деле, что он мог объяснить? Что все в этой жизни взаимосвязано и все имеет свой смысл? Что человеку, осознавшему свое предназначение, нечего бояться случайностей? Что сила Алатырь-камня надежно охраняет его не только в тайге, но и в каменных джунглях? Зачем вообще что-то объяснять? Зачем говорить, лучше делать.
Саша спустился на улицу и подошел к «Стингрею». Он сел за руль и увидел на пассажирском сиденье визитку из плотной синей бумаги с золоченым обрезом. «Boutsaev limousine company» — было написано на визитке. Чуть ниже по-русски: «Г-н Буцаев. Компания по прокату лимузинов».
Белов взял маленький прямоугольный кусочек картона в руки. Он долго смотрел на него, словно хотел увидеть в строгой латинице и в широко раскинувшейся кириллице какой-то скрытый смысл или знак. Наконец он вздохнул и через силу улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он вполголоса. — Пусть будет по-твоему. Если я откажусь, ты ведь все равно не отстанешь?
Он взял мобильный и набрал номер, указанный на визитке.
— Алло! Роман Остапович? Говорит Белов.
— Я вас внимательно и с удовольствием слушаю, Александр Николаевич, — голос у Буцаева был мягким и скользким, будто его тщательно смазали машинным маслом.
— Ваше предложение насчет лимузина остается в силе?
Повисла пауза. Буцаев от удивления не мог вымолвить ни слова. Ему не верилось, что все, что ему рассказывали про Белова, совершеннейшая чушь!
Неужели этот карась настолько глуп, что клюнул на. такую простую наживку?
— Разумеется, Александр Николаевич, — с трудом сдерживая охватившее его волнение, ответил Буцаев.
— Отлично. Мне потребуется автомобиль, но только в день боя.
— Ну отчего же? — возразил для формы Буцаев. — Я могу и раньше…
— Нет, — перебил его Белов. — В день боя, не раньше… Надеюсь, мы все в нем поместимся?
— Конечно, Александр Николаевич. Вам не будет тесно, гарантирую.
— Спасибо, я позвоню вам через неделю, — сказал Белов и положил трубку.
Теперь он точно знал две вещи. Первое, Буцаев ни за что не упустит возможности отправить его на тот свет всеми доступными способами. И второе, что целую неделю они будут в полной безопасности.

XXXVII

Накануне боя Белов, Сергей, Лайза и Ватсон отправились в знаменитый стейк-хауз «Палм-Ту», расположенный на Второй авеню. Шмидта и Витька они с собой не брали — из соображений конспирации. Белов много слышал об этом ресторане, но не бывал в нем еще ни разу. Лайза, напротив, как истая жительница Нью-Йорка и манхэттенская леди, посещала его довольно часто.
Они вошли в помещение и были поражены царившей в заведении атмосферой. Казалось, время здесь остановилось лет пятьдесят назад, а то и больше. Пол был покрыт густым слоем опилок, а стены — карикатурами известных актеров, политиков, журналистов и бизнесменов. С кухни доносился запах жареного мяса и лука. Компания устроилась за одним большим столом и заказала мяса. Много мяса. По подсчетам Ватсона, Степанцов мог набрать еще целый килограмм веса, но ни граммом больше.
— Это — твоя последняя еда перед боем, — предупредил доктор боксера. — Завтра — только соки, фрукты и зеленый чай.
Официант принес здоровенные порции: мясо сочилось кровью. Стейки лежали на огромных оловянных тарелках, напоминавших руль тяжелого грузовика. Ножи и вилки были украшены вензелями с датой «1938».
Белов, Лайза и Ватсон взяли себе пива; Сергею в этом маленьком удовольствии было отказано. Душистое мясо таяло во рту. Мужчины поливали его лимонным соком; Лайза выбрала фирменный соус, подававшийся в большой фаянсовой плошке. Они ели и болтали о всякой ерунде. О предстоящем бое никто не сказал ни слова; все понимали, что завтрашний день принесет множество хлопот и переживаний, так зачем раньше времени расходовать нервную энергию? Они просто наслаждались едой и приятной компанией.
— Мне здесь нравится, — сказал Белов. — Надо сказать Степанычу, пусть откроет в Красносибирске такой стейк-хауз: Не все же ему пекарнями заниматься.
— Где мясо брать? — возразил Ватсон. — Не в магазине же покупать.
— Конечно, нет. Для этого дела нужна целая ферма и стадо. примерно голов на шестьсот, — Белов уже начал мысленно прикидывать, чего сколько потребуется, чтобы реализовать эту затею. — А что? К югу от Красносибирска полно мест для выпаса. Возьмем землю, построим ранчо, зимний коровник, силосную яму…
— Я первый пойду в ковбои, — мечтательно сказал Ватсон. — Всегда хотел носить кожаные штаны и целый день сидеть в седле.
— Не забудь про шляпу! — размахивая вилкой, сказал Степанцов. — Настоящую ковбойскую шляпу!
При слове «шляпа» за столом повисло молчание. Потом Белов, прерывая затянувшуюся паузу, сказал:
— А не заказать ли нам еще пива?
Не дожидаясь официанта, он встал и подошел к стойке бара. Принес несколько холодных запотевших бутылок «Миллер лайте» и разменял пару долларов на монеты по двадцать пять центов. Затем подошел к музыкальному автомату — чудищу из далеких пятидесятых, — бросил монету в прорезь и выбрал мелодию.
Автомат захрипел, заскрипел, забурчал, но потом настроился на нужный лад, и из старинных, обрамленных медью динамиков полилась нежная мелодия старинной ковбойской песни о любви — той самой, что звучала в фильме «Телохранитель», но не в исполнении голосистой Уитни Хьюстон, а непритязательной, но душевной Долли Партон.
Белов подошел к Лайзе.
— Мэм, вы позволите пригласить вас на танец?
Лайза отложила салфетку и кивнула — сдержанно
и немного свысока, как и положено манхэттенской леди. Они танцевали, забыв обо всем на свете. Вся жизнь уместилась в три короткие минуты, наполненные музыкой, танцем и любовью.
Все, что будет завтра — завтра и будет. А сегодня — они были молоды, веселы и счастливы. Оттого, что любили друг друга и были вместе. Вернувшись в номер, они всю ночь напролет занимались любовью и уснули только под утро, утомленные и переполненные друг другом до краев.
Последняя ночь перед боем выдалась бессонной не только для Белова, Лайзы и Ватсона (Степанцов-то как раз спал, как убитый; доктор поражался его выдержке и воле), но и для господина Буцаева.
Запершись вместе со своими подручными в гараже, он готовил лимузин к последней поездке.
— Это будет что-то феерическое! — то и дело восклицал Роман Остапович, намекая на разрушительный салют, который он намеревался устроить для Белова.
Страховые взносы за все машины были выплачены сполна, так что Буцаев ничего не терял. Пользуясь криминальными связями с итальянской «коза ностра», он вышел на отставника из ФБР, специалиста по взрывному делу. Старый негр сильно пил и за соответствующее вознаграждение был готов на все.
— Мне нужно сделать так, чтобы все это выглядело… Словно бы они подорвали себя сами. По неосторожности, — объяснил Буцаев.
— Это как? — не понял взрывник.
— Ну, как? Русская мафия, арендовала у земляка лимузин, а сами перевозили в нем черт знает что… Наркотики, оружие, взрывчатку… Понятно?
В прессе поднимется шумиха, раскопают сомнительное прошлое Белова, уцепятся за это, как за основную версию, а с меня и взятки гладки. Ясно?
— Окей! — ответил негр и приложился к плоской фляжке, некоторой плескалось кое-что покрепче холодного чая с лимоном. — Все сделаем, но, сами понимаете, это будет стоить.
— Делай! Деньгами не обижу, — пообещал Буцаев.
Негр подошел к лимузину и внимательно осмотрел машину.
— Но для этого, думаю, придется выпотрошить салон. Понимаете, если крепить бомбу под днищем, ничего не получится. На этом автомобиле — максимальная степень защиты. Лимузин может перевернуться, а люди не пострадают. Кроме того, любая экспертиза без труда обнаружит, где было установлено взрывное устройство. Нет, взрывчатка должна быть в салоне и в багажнике. Тогда все будет правдоподобно.
— Хорошо, — согласился Роман Остапович. — Что для этого нужно?
— Всего-то ничего, — беззаботно отозвался негр и снова полез за фляжкой. — Снять сиденья, обивку и облицовку дверей. Мы обложим капсулу салона изнутри и поставим радиоуправляемый взрыватель. Для правдоподобия подкинем пару пистолетов и «узи»: их придется спрятать под сиденьями.
После взрыва в салоне будет такая каша, что никто и не разберет, что произошло. По крайней мере, будет понятно главное — бомба находилась в машине.
— Мне нравится ваша идея, — сказал Буцаев. — Приступайте.
Отставник сделал изрядный глоток из фляжки.
— Э-э-э, нет, ребята. Мое дело все, что горит и взрывается. Но я никогда не работал автомехаником. Так что разбирать салон вам придется самим.
Он уперся, как осел, и сдвинуть его с этой позиции не удалось даже Буцаеву с его неограниченными финансовыми возможностями. Выхода не было.
Доверить эту работу механикам Роман Остапович не мог, поэтому пришлось, переодевшись в комбинезоны и засучив рукава, потрошить роскошный лимузин самим. Буцаев, Реваз, Тога и Хасан, сопя и отдуваясь, долго копались в «Кадиллаке». Они действовали медленно и осторожно, чтобы ничего не поцарапать и не оставить следов. Взрывник, откровенно ухмыляясь, следил за их мучениями.
— Эй, парни! — сказал он. — У вас, случайно, нет баскетбольного щита? Боюсь, заскучаю, а так — хоть мячик по кольцу побросаю.
— Нет, никаких щитов! — резко ответил Буцаев и вполголоса добавил. — Черный — он и есть черный.
Если он не гонит рэп, то играет в баскетбол. Заканчивает играть в баскетбол и начинает гнать рэп. Третий вариант — делает то и другое одновременно.
К двум часам ночи они аккуратно сняли с лимузина сиденья и внутреннюю облицовку дверей. Специалист заложил плоский пакеты с взрывчаткой СИ-4, поставил радиоуправляемые взрыватели и привел их в состояние готовности.
— Теперь надо только взять пульт, — отставник показал небольшой продолговатый пульт дистанционного управления, — снять блокировку, — он откинул с красной кнопки пластиковый колпачок, — и нажать на…
— Достаточно, — перебил его Буцаев и отобрал пульт. — Дальше я уж как-нибудь сам разберусь.
Он отдал негру конверт с обещанным гонораром и подвел к выходу из гаража. Бывший фэбээровец вмиг протрезвел:
— Что? Ночью? В русский район? Это негуманно! Отвезите меня в Гарлем!
Буцаеву некогда было с ним препираться. Он достал из-за пояса пистолет и приставил его ко лбу взрывника:
— Чего ты разорался? Сейчас темно. Если не будешь улыбаться, тебя никто и не заметит. Пошел!
Гога и Хасан вытолкали негра за дверь и заложили ее на тяжелый засов. Им еще предстояла долгая и кропотливая работа — поставить все на место.
Теперь они действовали вдвойне осторожно, опасаясь задеть взрывчатку. Для безопасности Буцаев запер пульт в сейф — боялся, что на него кто-нибудь наступит или сядет по рассеяности. К рассвету все было готово. Самый внимательный глаз не заметил бы, что панели и сиденья снимали. В потайные местечки багажника Реваз положил автомат «узи» и две «беретты» со спиленными номерами.
Буцаев отступил на шаг от лимузина и полюбовался сделанной работой.
— Так! Теперь — срочно помыть, начистить и отполировать! — распорядился он.
Гога и Хасан побежали за керхерами, воском и полировальными полотенцами.
— Ну, вот и все! — сказал Буцаев. — Как вам это понравится, господин Белов?

XXXVIII

Несмотря на то, что поспать удалось всего два с половиной часа, Белов чувствовал себя бодрым и полным сил. Он осторожно откинул легкое атласное покрывало и поднялся с кровати. Лайза что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Саша осторожно поцеловал ее в лоб и накрыл обнажившееся плечо.
— Спи, любовь моя, — прошептал он и пошел в ванную:
Лайза могла спать хоть до вечера, а ему нужно было присутствовать со Степанцовым на утреннем взвешивании и последней предматчевой пресс-конференции.
Белов принял душ, побрился, надел легкие летние джинсы, белую рубашку и мокасины на босу ногу. Он вышел в коридор и постучал в соседний номер.
Сергей уже проснулся — его разбудил Ватсон. Доктор, уже одетый, сидел на кровати: он осунулся, под глазами, как нарисованные, темнели круги от недосыпу, бесчисленных чашек кофе и сигарет. Все-таки он очень переживал за своего подопечного. Белов крепко хлопнул его по плечу и весело спросил:
— Привет, Ватсон! Минздрав интересуется знать, как там хрипы в легких себя имеют? Хрипят или уже все, трындец им наступил?
Доктор покосился на дверь спальни, где одевался, готовясь к выходу, Степанцов, и шепотом ответил:
— Я боюсь, Саша…
— А ты не боясь, док! Наше дело правое, — сказал Белов и покровительственно похлопал его по лысой голове. — Кураж! Сегодня у нас обязательно должен быть кураж! Порвем америкосов в клочья!
Белов понимал, почему Ватсон чувствует себя не в своей тарелке. Все-таки сегодня он выступает в необычном для себя качестве: спортивного врача. Но Саша был уверен, что боевой дух не менее важен, чем профессионализм, хотя Ватсон, несомненно, врач от бога. Уверенность Белова была настолько заразительной, что доктор заметно приободрился. Белов взял его за плечи и подвел к двери.
— Спускайся, бери такси и поезжай в «Мэдисон-сквер-гарден». Мы с Сергеем приедем на «Стингрее».
Давай! — и, не дожидаясь никаких возражений, Саша «мягкой лапой» вытолкнул Ватсона в коридор.,
В это время Сергей вышел из спальни, неся с собой две рубашки. Он прикладывал их к телу и качал головой, явно не зная, какую надеть.
— Оставь их! — сказал Белов. — Ну-ка, покажи, что получилось!
Он подвел Степанцова к окну и принялся рассматривать его левое плечо. На округлости литой дельтовидной мышцы красовалась свежая татуировка, сделанная в Москве — голова оскалившегося медведя.
— Отлично! — констатировал Белов. — А шрамы?
Четыре параллельных розовато-белых рубца тянулись наискосок от плеча к животу.
— Красавец! — сказал Саша. — Надень майку и спортивный костюм. Главное — прихвати с собой это, — он достал из кармана джинсов ожерелье из медвежьих когтей, сделанное Акимом. — Хотят «русского медведя»? Они его получат!
Его веселый задор передался и боксеру. Сергей быстро натянул белую майку и спортивные штаны, накинул куртку Они спустились в подземный гараж и сели в спорткар.
— Старый знакомый! — сказал Степанцов, любовно поглаживая переднюю панель «Стингрея».
— Стартуем! — отозвался Белов и повернул ключ зажигания.
Мощный двигатель коротко взревел; машину ощутимо качнуло. Саша нажал на газ, и «Стингрей», взвизгнув покрышками, рванул вперед.
— Буцаев ходил по офису не находя себе места. Неужели этот Белов в последний момент что-то почувствовал? Почему он до сих пор не звонит? Роман
Остапович уже сам собирался позвонить, но вдруг услышал удивленный возглас Гоги:
— Босс! Смотрите-ка, он там!
— Где там? — повернулся на голос Буцаев.
Гога, развалившись, сидел, на вращающемся стуле и жевал «ройял чизбургер», запивая его горячим кофе из бумажного стаканчика.
— В телевизоре! — пояснил Гога и ткнул пальцем в экран.
Спортивный канал транслировал предматчевую пресс-конференцию. На экране за столом сидели Белов и боксёр. У обоих на шее были какие-то странные ожерелья, а Степанцов еще и демонстрировал красивую татуировку на левом плече…
Утреннее взвешивание показало, что вес обоих бойцов, и Степанцова, и Пейтона, находится в границах, установленных для полутяжелой весовой категории. Последующий медицинский осмотр подтвердил, что ни один из них не имеет заболеваний, которые могли бы помешать принять участие в
поединке. Затем настала очередь журналистов. Они задавали одни и те же вопросы, надеясь спровоцировать скандал. В боксе это часто бывает — спортсмены, заводя себя и друг друга, начинают драться еще на предматчевой пресс-конференции.
Но Пейтон носил чемпионский титул уже давно. Он привык к разного рода нападкам и провокациям, поэтому вел себя крайне сдержанно и корректно. Он только один раз сказал, что находится в блестящей форме и имеет очевидное преимущество в виде колоссального опыта, которое обязательно постарается реализовать.
Когда тот же вопрос задали Сергею, тот ответил коротко:
— Победит сильнейший.
— Вы уверены, что сильнейшим окажетесь вы? — спросил журналист.
Сергей улыбнулся и сказал:
— Подождите до вечера. Тогда все и увидим.
Следующий вопрос был адресован Белову:
— Что за странные ожерелья на вас надеты?
Саша рассмеялся.
— Сувенир. Результат встречи с медведем в сибирской тайге. Он подарил нам свои когти на память.
— Вы думаете, что это поднимет шансы Степанцова на победу?
— Давайте не будем торопить события; — повторил Саша слова Сергея. — Пусть поединок расставит все на свои места. А попусту вращать языком — это не в наших правилах.
После этого оба боксера ответили на несколько ничего не значащих вопросов, пожали друг другу руки, поднялись и ушли. Пресс-конференция закончилась.
Через минуту мобильный Буцаева зазвонил. Он включил трубку и услышал знакомый и ненавистный голос:
— Роман Остапович? Это Белов. Роман Остапович, я хочу, чтобы вы подали лимузин к «Мэдисон-сквер-гарден». Мы сядем в него после боя.
— Может быть, перед? — спросил Буцаев.
— Нет, Лишняя помпезность нам ни к чему. А вот после боя — совсем другое дело. Думаю, он будет кстати.
— Хорошо, как скажете, — согласился Буцаев.
— Да, и вот еще что, — будто вспомнив о чем-то, сказал Белов. — Ваш водитель мне не потребуется. У меня есть свой.
— Александр Николаевич! — умело разыгрывая обиду, воскликнул Буцаев. — Неужели вы мне не доверяете?
— Конечно, нет, — честно признался Белов.
— Очень жаль, — сказал Буцаев. — А впрочем, это моя вина. Но я постараюсь ее искупить.
— До встречи.
— Всего хорошего, — Буцаев повесил трубку, посмотрел на Гогу, Хасана и Реваза, потом перевел взгляд на лимузин, стоявший за стеклянной перегородкой, отделявшей офис от гаража.
Белов, сам того не ведая, снял мучивший Буцаева вопрос, как быть с водителем. Он предполагал, что, доставив лимузин, Реваз притворится больным и тем самым вынудит Белова сесть за руль… А теперь…
— Радуйтесь, остолопы! — сказал он своим подручным. — По крайней мере, никому из вас не придется сидеть за рулем, когда этот гроб на колесах взлетит на воздух.
«Мэдисон сквер гарден», Мекка мирового профессионального бокса, сиял множеством разноцветных огней. Казалось, несколько атомных электростанций работают, чтобы обеспечить светом все это великолепие. Огромный зал вмещал пятьдесят тысяч зрителей, желавших полюбоваться на настоящую мужскую забаву. Красный квадрат ринга готовился принять бойцов, их честный пот, а если потребуется, и кровь.
В половину девятого, за полчаса до боя, к зданию подъехали два одинаковых, как однояйцевые близнецы, черных лимузина. В одном из них сидели Буцаев, Хасан и Гога. За рулем второго был Реваз. Машины, мягко затормозив, остановились на парковочной площадке перед дверями. Буцаев степенно вылез из салона и увидел поджидавшего его Белова.
— Вот ваша машина, Александр Николаевич! — сказал он.
— А вот мой водитель, — Белов показал на плотного мужчину с холодными серыми глазами, — Знакомьтесь; Дмитрий Шмидт. А это, — повернулся он к другу, — мистер Буцаев.
— Нет проблем, я вам полностью доверяю, — Буцаев в знак миролюбивых намерений поднял кверху и показал открытые ладони. — Реваз, отдай ключи!
Тощий лысый коротышка вручил Шмидту ключи от лимузина.
— От всей души желаю вам победы! — сказал Буцаев и протянул Белову руку.
Саша сделал вид, будто не заметил его жеста. Он отвернулся и посмотрел куда-то вдаль,
— Победа… — мечтательно сказал он. Затем взгляд его снова стал жестким; он посмотрел Буцаеву прямо, в глаза и повторил слова, сказанные Степанцовым на утренней пресс-конференции. — Пусть победит сильнейший.
Белов развернулся и быстро пошел к входу. Буцаев не нашел, что ответить.

XXXIX

Огромный зал был залит ослепительно-ярким светом. Публика томилась в ожидании зрелища. Время от времени по рядам проносился шум, раздавались хлопки, свист и крики. В раздевалке Белов проводил последний инструктаж. Он уже переоделся и теперь был в простых спортивных штанах и белой футболке.
— Делай все, как запланировали, и все будет в порядке, — говорил он боксеру, поправляя на нем красный шелковый халат с белой надписью Russia.
— Иди до конца. Ничего не бойся. Рубись! Мы победим!
Степанцов рассеянно кивал; было видно, что он слышит едва половину слов Белова. Ватсон возился с чемоданчиком; суетливо перекладывал флаконы с коллодием и вазелином, тщетно пытаясь скрыть свое волнение. Белов достал из сумки белое полотенце секунданта. И заметил, как напрягся Степанцов — взгляд его стал чужим и враждебным, словно он ожидал чего-то подлого, вроде удара в спину.
Саша повертел в руках белую материю.
— Я вот что думаю, — с расстановкой сказал он. — Белый флаг нам не понадобится!
Степанцов, набычившись, молчал. Белов решительно смял полотенце и бросил в угол. Он вытащил из сумки старенькое, ветхое полотенце с олимпийским мишкой. Рисунок кое-где стерся, сама ткань истончилась, но от него веяло каким-то теплом.
— Мне кажется, это больше подойдет. Не возражаешь?
— В самый раз. Когда мне было четыре года, у меня было точно такое же.
— Вот и отлично! — Белов ударил Сергея по перчаткам. — Не люблю красивых фраз, но помни: за тобой — Светлана, Федор, Ватсон, я и вся Россия.
Мы с тобой и есть Россия. Будь сильным!-
Степанцов кивнул, попрыгал на месте и нанес несколько сокрушительных ударов невидимому противнику. Ведущий вызывал боксеров на ринг. Белов похлопал Сергея по плечу.
— Пора! Пошли за победой!
Степанцов мгновенно изменился. Он полностью переключился и больше не реагировал ни на какие внешние раздражители; в голове была только одна мысль
— о предстоящем бое. Белов повернулся к нему спиной, Сергей положил руки ему на плечи. Позади боксера, с чемоданчиком в руке, встал Ватсон. Они на секунду замерли, а потом, словно повинуясь какой-то неслышной команде, двинулись на ринг. До начала поединка оставалось несколько минут.
Два роскошных черных лимузина стояли рядом. Шмидт с наигранно-восхищенным видом обходил машину. Он цокал языком и качал головой, повторяя одно и то же:
— Вот это да! Вот это да!
Эти слова предназначались Ревазу. Коротышка нервно курил, прислонившись к «Кадиллаку».
— Значит, он бронированный? — Шмидт постучал костяшками пальцев по кузову.
— Защита класса «А», — ответил Реваз, выпуская дым. — Выдерживает очередь из автомата Калашникова и взрыв противотанковой гранаты.
— Что, везде-везде бронирован? — не унимался Шмидт, заглядывая под днище.
На самом деле, он давно уже понял, что из себя представляет этот черный «Кадиллак», но ему был нужен благовидный предлог для осмотра. Опытному спецназовцу хватило беглого взгляда, чтобы убедиться, что, по крайней мере, внешне с машиной все в порядке.
— Внизу стоит броневая плита толщиной полтора сантиметра, — сказал Реваз. — Она выдерживает взрыв двух кило тротила.
Консильеро Буцаева тоже понимал, что интересует Шмидта, но делал вид, будто ни о чем не догадывается. Так они и разговаривали: не особенно пытаясь обмануть друг друга.
— Ну, надо же! — воскликнул Шмидт. — Настоящий танк!
— Моторный отсек надежно защищен, — поддакнул Реваз. — В колесах — специальные вставки. Даже если пробить все шины, автомобиль может поддерживать скорость до восьмидесяти миль в час.
— Великолепная техника! — притворно изумился Шмидт. — Пойду, полюбуюсь, что там внутри.
Он сел за руль, и лицо его моментально изменилось: из приторно-глуповатого сделалось серьезным и напряженным.
— Полный абзац, — задумчиво пробормотал Шмидт, зная, что за тонированными стеклами его не видно. — Но почему у меня такое чувство, будто с этой машиной что-то не так?
Он опустил перегородку и перелез на заднее сиденье. Нет, вроде все было в порядке. И все-таки интуиция, которая никогда его не подводила, говорила обратное.
Шмидт вернулся на водительское сиденье, вышел на улицу и направился ко второму лимузину Реваз, уже успевший сесть за руль, опустил стекло и натянул на лицо приветливую улыбку.
— Там, на центральной панели, — сказал Шмидт, — какой-то экран. Я что-то не пойму, зачем он нужен.
Реваз почесал в затылке.
— Это… система спутниковой навигации. Она вам вряд ли потребуется…
— Нет, на всякий случай, — настаивал Шмидт, — покажи, как она работает.
Коротышка раздраженно вздохнул, но согласился. Он сел в буцаевский лимузин и активировал экран бортового компьютера.
— Смотри…
Шмидт слушал и все время кивал. Но при этом он успел внимательно осмотреть салон второго «Кадиллака». От его цепкого взгляда не укрылось ни малейшей детали, и, закончив осмотр, Шмидт пришёл к неожиданному выводу. Неужели…?
— А чем это пахнет? — перебил он Реваза.
— Лавандой. Босс любит, когда пахнет лавандой, — коротышка показал на хрустальный флакон с густой бледно-зеленой жидкостью.
— Ясно. Значит, говоришь; нажать на эту кнопку? Ладно, понял. Слушай, а настроиться на трансляцию боя можно?
— Конечно. Для этого надо выйти в меню… — Реваз продемонстрировал, что и как нужно сделать. — Выбери спортивный канал, и вот… Пожалуйста.
На жидкокристаллическом мониторе буцаевского лимузина появилось четкое изображение: рефери, вызвав бойцов на центр ринга, давал последние наставления.
— О! Здорово! Пойду-ка к себе, не хочу пропустить такое представление.
Шмидт вернулся к лимузину, предназначавшемуся для Белова, и сел за руль. Едва закрыв массивную, скрадывающую все звуки дверь, он достал мобильный и набрал нужный номер.
— Витек! Требуется твоя помощь! Слушай и запоминай…
Шмидт быстро рассказал Злобину, что надо делать. Затем он откинулся на сиденье и стал ждать. От согласованности их действий сейчас зависело очень многое.
А в это время на экране монитора, укрепленного на передней панели «Кадиллака», два боксера — Степанцов и Пейтон — сходились в центре ринга, чтобы выяснить, кто из них более достоин звания чемпиона мира.

XL

Звонкий удар гонга возвестил о начале поединка. Титульный бой состоял из двенадцати раундов, но мало кто предполагал, что он может продлиться так долго; скорее всего, дело закончится нокаутом, причем гораздо раньше. Мнения специалистов и спортивных журналистов относительно того, кто победит, разделились почти поровну. Половина прочила победу Пейтону, другие находили шансы Степанцова более предпочтительными.
Боксеры сошлись в центре красного квадрата и стали медленно кружить то в одну, то в другую сторону. Пейтон не торопился переходить в наступление.
Сергей, помня о той сокрушительной силе, которая была скрыта в правой перчатке чемпиона, тоже не спешил наседать. Они словно исполняли военный танец, не желая приближаться друг к другу Это прощупывание противника, выбор дистанции и позиции для атаки продолжалось почти минуту и, несомненно, было более выгодно Пейтону, поскольку именно в его выносливости сомневались скептики, а он сейчас совсем не тратил сил.
В какой-то момент Степанцов это понял и двинулся вперед более уверенно. Теперь он не давал Пейтону маневрировать; быстрыми перемещениями отсекал пути отступления, оттесняя противника в угол. Его левая рука атаковала под разными углами, нанося джеб за джебом; правой Степанцов постоянно делал обманные движения, показывая, что он заряжен на сильный удар.
Пейтон отстреливался и наивно пытался поймать Сергея на встречном движении; но Степанцов все это прекрасно видел по работе ног Ларри. Когда Пейтон переносил тяжесть тела на переднюю ногу, Сергей на мгновение замирал, откладывая удар; затем делал обманное движение корпусом и вместе с ударом шел вперед. Он отсекал Пейтона от пространства ринга, постепенно загоняя чемпиона в угол, тогда как сам оставался свободен.
Естественно, Лейтону это не понравилось; если с первого же раунда упустить позиционное преимущество и позволить противнику диктовать ход поединка, то ничем хорошим это не кончится. Бокс — это сила, техника, тактика и стратегия, но в не меньшей степени бокс — это борьба двух характеров. И когда один из бойцов начинает доминировать, это означает, что он получил психологическое превосходство. И рано или поздно Это превосходство выльется в несколько хороших ударов, ставящих точку в поединке.
Этого Пейтон допустить не мог. Волей-неволей ему пришлось обороняться более активно, угрожая хитроумными контратаками. Но Степанцов без труда читал рисунок боя. Он ускорил темп, тем самым заставив и Лейтона действовать быстрее. Атаки стали более острыми, а удары — тяжелыми. В этот момент прозвучал гонг, и первый раунд закончился.
Сергей вернулся в угол.
— Все правильно! — говорил Белов, обмахивая его полотенцем. — Дави его, не отпускай! Раскручивай на активные действия, не давай отдыхать. Побольше атакуй — стандартными комбинациями, И главное — не зажимайся! Чувствуй себя свободным!
Степанцов понимал, что Саша все говорит правильно. Во втором раунде надо обязательно прибавить. Сил у него было полно; главное — не растратить их попусту, выплеснуть энергию в мощные удары, достигающие цели. Прозвучал гонг. Степанцов вскочил со стула и бросился вперед.
Шмидт сидел перед экраном монитора лимузина, но не обращал внимания на порхавших по рингу боксеров. У него было более важное задание. Он разбил улицу на секторы и старался каждому уделять внимание с небольшим перерывом в секундах. Вдруг из-за угла показался странный субъект. Он едва держался на ногах, выписывавая невообразимые кренделя, но каким-то чудом умудрялся удерживать в руке огромный, толщиной с пожарный рукав, хот-дог, обильно смазанный кетчупом и горчицей. Время от времени он останавливался и пытался откусить изрядный кусок, но коварная земля уходила из-под ног, и человек снова начинал балансировать, стараясь обрести шаткое равновесие.
Он приблизился к лимузину, где сидел Шмидт, и еле заметно подмигнул. Немного прошел в сторону багажника и оперся спиной на машину. Теперь обе руки у него были свободны, и человек, крепко обхватив хот-дог, снова поднес его ко рту. Шмидт через наружное зеркало следил за всеми его перемещениями.
Едва он увидел, как пьяница пристроился к лимузину, Шмидт выскочил на улицу и схватил любителя хот-догов за шиворот.
— Эй! А ну пошел отсюда! Гоу, гоу! — добавил он для ясности по-английски.
Бродяга был вовсе не маленьким, но, видимо, сил у него совсем не осталось — все ушло на борьбу с гравитацией. Пьяница покачнулся, а здоровенный пинок, которым Шмидт сопроводил свои слова, резко изменил направление его движения.
Мужчина полетел прямиком на второй черный «Кадиллак». Хот-дог вырвался у него из рук и плюхнулся на моторный отсек лимузина, заставив Реваза вздрогнуть. Бродяга бросился ловить свой ужин, но сделал это так неаккуратно, что вся горчица, перемешавшись с кетчупом, выдавилась на лобовое стекло и сверкающий капот. Придурок продолжал хлопать по нему обеими руками, будто ловил убегающую мышь.
Реваз выругался и вылез из-за руля. На помощь ему пришел Шмидт, и они вдвоем принялись мутузить пьяного бездельника. Он не пробовал защищаться — только закрывал голову руками. Он даже не ругался, что, вообще говоря, было несколько странно, а только все время повторял: «Ноу! Ноу!»
Наконец Ревазу и Шмидту стало жаль бедолагу, и они его отпустили. Пьяница вытер лицо рукавом, отбежал на безопасное расстояние и, выставив вверх средний палец, снова закричал: «Ноу!» Шмидт запустил в бродягу остатками растоптанного хот-дога, и он, еще раз проорав свое «Ноу!», скрылся за углом.
Шмидт покачал головой и процедил сквозь зубы:
— Дубина! Говорил же ему: кричи «фак»! Неужели так трудно запомнить?
Но в целом он остался доволен спектаклем. Витек, хоть и не знал по-английски ничего, кроме «йес» и «ноу», выглядел убедительно. Во всяком случае, Ре-ваз ему поверил.
Коротышка всплеснул руками и, глядя на жирное отвратительное пятно, блестевшее на капоте, сокрушенно сказал:
— Придется мыть машину. Босс будет недоволен.
— Конечно, недоволен! — поддакнул Шмидт. — Может, тебе по-быстрому смотаться на мойку?
Реваз молча прикидывал, успеет ли он обернуться до выхода Буцаева.
Шмидт словно прочитал его мысли.
— Успеешь, — сказал он. — Сейчас… — он заглянул в салон. — Всего-то второй раунд.
Реваз посмотрел на часы, потом на пятно из горчицы и кетчупа. Затем снова на часы… И махнул рукой.
— А, ладно! — он сел за руль, завел двигатель, и черный лимузин сорвался с места.
Шмидт проводил его взглядом. Когда «Кадиллак» скрылся за поворотом, движения Дмитрия стали вдруг резкими, и порывистыми. Он запрыгнул в салон, выключил трансляцию боксерского матча, вышел в главное меню и нашел систему спутникового слежения за наземными объектами. Благодаря своему увлечению самолетами он изучил современные навигационные системы вдоль и поперек. Шмидт выбрал из списка буцаевский лимузин и нажал «ввод». На экране показалась мерцающая точка, удалявшаяся на северо-запад от «Мэдисон сквер гарден».
В стекло с противоположной стороны кто-то постучал. Шмидт отключил блокировку замков и открыл дверь. Витек скользнул на переднее сиденье.
— Ты чего так сильно пинаешься? — сердито сказал он.
— Чтобы все выглядело по-настоящему.
— По-настоящему? — Витек потер ушибленное место. — В следующий раз ты будешь бродягой, а я сяду за руль. Тогда посмотришь, что значит «по-настоящему».
— Если мы сейчас с тобой оплошаем, — веско сказал Шмидт, продолжая наблюдать за светящейся точкой на экране, — то, следующего раза может и не быть. Понял?
Витек кивнул. Шмидт медленно тронул машину с места. Он ехал на северо-запад, следом за «Кадиллаком» Буцаева. Компьютерная система работала в режиме спутниковой навигации, поэтому он не мог видеть трансляцию боя…

XLI

Второй раунд и перерыв уже закончились, и начался третий раунд. Степанцов постарался взвинтить темп до предела. Он работал обеими руками, наскакивал на Пейтона, бил классические комбинации — двойки и тройки — и вовремя уходил от ответных ударов, особенно остерегаясь правой руки Ларри.
Пейтону ничего не оставалось, кроме как принять навязанные ему правила игры. Стоять у канатов было себе дороже: тогда длиннорукий Степанцов расстрелял бы его со средней дистанции. Чемпион мира пробовал сбить накал. Он несколько раз пытался провести акцентированный удар в корпус претендента, но его железный кулак неизменно попадал в пустоту.
Когда удары не достигают цели, боксер устает гораздо сильнее, чем если бы он бил по защите соперника. К середине третьего раунда Пейтон оставил эту затею —, сбить скорость Степанцова несколькими точными ударами в туловище. Он больше не шел вперед, а, наоборот, терпеливо дожидался Сергея, вытягивая его на себя.
Но Степанцов хорошо знал-этот прием. Хотя он и действовал очень быстро, но при этом был весьма расчетлив. Любые попытки Пейтона войти в клинч он пресекал молниеносным уходом на дистанцию; причем отходил всегда с ударом, так что Ларри не решался его преследовать.
Степанцов разрывал расстояние, делал короткую паузу, за которую успевал наметить новые направления атаки, и снова шел вперед. И шел обязательно с ударом. В третьем раунде он полностью овладел ситуацией на ринге. Пейтон держался хорошо, но только сам Сергей видел, чего ему это стоило. Не имея возможности сблизиться и войти в клинч, он принимал тяжелые удары Степанцова. И хотя Ларри пока не плыл и полностью ориентировался в обстановке, но ему нечего было противопоставить, он не мог взорвать ход поединка. В перерыве, перед четвертым раундом, Белов спросил боксера:
— Может, отпустишь немного? Если Пейтон выстоит, что тогда?
Они оба прекрасно понимали, что будет тогда. Пейтон начнет отыгрывать отданное преимущество — удар за ударом, ситуацию за ситуацией. Измотанный Степанцов сбавит обороты, и бой пойдет под диктовку чемпиона. Перед ними стоял выбор: провести пару раундов вполнакала, экономя силы до финала боя, либо пойти до конца, выложиться, не жалея ни соперника, ни себя.
— Воды! — прохрипел Сергей и наклонил голову.
Ватсон полил ему из пластиковой бутылки на затылок и шею; затем Степанцов прополоскал рот и выплюнул воду в ведерко. Медведь на его плече хищно скалился. Он был точь-в-точь таким, какого они встретили на пустынной поляне в сибирской тайге. Широкая грудь боксера вздымалась; четыре параллельных шрама стали еще заметнее.
До гонга оставалось несколько секунд. Сергей собрался. Он, не отрываясь, следил за Пейтоном и пробовал угадать: хватило ли чемпиону этой минуты, чтобы передохнуть? Перед глазами плавали темные мушки; сердце работало в предельном режиме, насыщая мышцы свежей кровью, но мозг оставался холодным. Степанцов чувствовал огромную силу за своей спиной; прочную, будто каменная стена. Отступать было некуда, да и незачем.
— Я сейчас его прикончу, — тихо сказал Сергей.
Белов кивнул и хлопнул боксера по плечу.
— Тогда — вперед!
Прозвенел гонг. Этот звук еще висел в воздухе, а Степанцов уже был на середине ринга. Пейтон успел сделать лишь два шага из своего угла. Сергей резко сократил расстояние и, не раздумывая, ринулся в бой. Казалось, действовать быстрее, чем в третьем раунде, было уже невозможно, но Степанцов превзошел себя.
Красные перчатки мелькали в застывшем воздухе так быстро, что боковые судьи не успевали фиксировать удары, которые Сергей наносил с такой силой, что настил ринга дрожал под его ногами. Он шел ва-банк; так, словно забыл, что у панчера всегда есть шанс.
Реваз подъехал к бензоколонке «Тексако». К счастью, мойка была свободна. Он загнал лимузин на автоматический конвейер, вышел из машины и направился к магазинчику, чтобы расплатиться. Пожилой пузатый мужчина в зеленой бейсболке, дежуривший на заправке, неохотно оторвался от экрана телевизора.
— Что желаете? — хрипло спросил он — таким тоном, словно хотел сказать: «А не пошел бы ты, парень, куда подальше».
— Помыть машину, — ответил Реваз и сел на высокий табурет рядом со стойкой. — Как дела? — спросил он, кивнув в сторону телевизора.
— А-а-а… — пузатый махнул рукой. — Старик Лар-ри как-то очень быстро спекся. Полгода назад он отделал Джона Чивера, как котлету. Но этот русский очень хорош. Парень здоровый, как… — он помолчал, подбирая подходящее сравнение. — Как… медведь, во! Остается надеяться только на знаменитый пейтоновский панч, во всем остальном Ларри проигрывает. Реджи! — крикнул он куда-то в подсобку.
На пороге возник молодой негр в комбинезоне и форменной спецовке.
— Реджи, иди помой лимузин мистера! — приказал ему дежурный в бейсболке.
— Ага! — сказал негр, нажал на большую кнопку включения щеток и не тронулся с места. — Сейчас!
Реваз давно жил в Штатах и понимал, что призывать негра проявить трудолюбие в такой момент может только очень наивный человек или святой вроде Иоанна Второго, Папы Римского. Но, поскольку Реваз не был понтификом, да и наивность как-то подрастерял на кривых дорожках своей жизни, он только вздохнул и заказал себе кофе. Пузатый налил ему в пластиковый стаканчик коричневой бурды. Реваз с опаской отхлебнул и поморщился. Но выбора не было. Приходилось пить, что дают.
Он поднял глаза на экран, чтобы хоть как-то скрасить неприятное впечатление от местного кофе и нерасторопности этого болвана Реджи. То, что творилось на ринге, невозможно было описать.
Сергей применил домашнюю заготовку — смену стойки. Ой закрутил движение по рингу в одну сторону, потом вдруг резко повернул туловище и вместо традиционной левосторонней стойки занял правостороннюю, как у левши. Пейтон был сбит с толку, но не показал виду. Он попробовал достать Степанцова в корпус, но Сергей отскочил и снова стал правшой.
Каждую новую атаку он начинал в новой стойке и наконец добился своего — в какой-то момент Ларри запутался и пропустил длинный левый хук. Голова его дернулась, ноги подогнулись. Пейтон ухватился рукой за канаты и опустился на одно колено. Рефери грудью бросился на Степанцова, оттесняя его в сторону, но Сергей и не думал бить поверженной) противника. Он стоял и ждал, когда рефери скомандует «Бокс!».
На счет семь Пейтон встал на ноги. При счете восемь он поднял перчатки, показывая, что может продолжать поединок. Рефери что-то спросил у него, и Ларри кивнул.
Но теперь уже Степанцов понимал, что нельзя Отпускать противника на перерыв. Все надо решить в этом раунде. Сергей смял и ошеломил Пейтона. Он зажал несчастного в угол и бомбардировал его со средней дистанции, используя весь свой богатый технический арсенал. Хуки, прямые, снова хуки, свинги, опять хуки и апперкоты градом сыпались на чемпиона.
Ларри пробовал наносить контрудары, но не мог оторвать рук от головы. Малейшая потеря контроля грозила плачевными последствиями. Пейтон двинулся вперед, пытаясь навалиться на Степанцова и уменьшить силу этих сокрушительных ударов. Он всего лишь на секунду убрал защиту, но этого мгновения Сергею хватило, чтобы нанести размашистый. удар правой по пологой дуге. Траектория его была такова, что локоть Сергея оказался выше кулака; Степанцов бил немного сверху вниз, поскольку Пейтон стоял в низкой стойке. Кулак Сергея наткнулся на перчатку Пейтона, что немного ослабило удар, иначе это был бы неминуемый нокаут.
Однако чемпион, которому, по всему, оставалось считанные минуты, а то и секунды носить этот гордый титул, снова покачнулся. Сергей увидел, как дернулись его глаза. Невероятным усилием воли Пейтон заставил себя удержаться на ногах, хотя логичнее и правильнее было бы опуститься на колено и немного передохнуть, пока рефери ведет счет. Но, видимо, Ларри Пейтон был уже в таком состоянии, когда человек перестает думать логично.
Его мотало из стороны в сторону, но инстинкт бойца не позволял ему упасть. И Степанцов этим пользовался; он методично выцеливал подбородок Пейтона, чтобы добить его наверняка. Нанести такой удар, после которого уже невозможно подняться. Публика, неистовствовала. Все прекрасно понимали, что происходит на ринге — смена чемпиона.
Пейтон отклонился назад, прижался к канатам и потом попробовал уйти нырком, но наткнулся на свое же фирменное оружие — мощный апперкот правой, который пришелся точно в подбородок. Пейтона отбросило назад, и он без чувств рухнул на спину. Рефери грубо оттолкнул Степанцова и нагнулся над
Пейтоном — вытащить изо рта капу Он скрестил руки над головой и махнул секундантам теперь уже эксчемпиона. На помощь Ларри спешил доктор.
— Шит! — выругался пузатый, в сердцах сорвал с себя бейсболку и шмякнул ее об пол.
Под кепкой у него оказалась большая лысина, покрытая рыжим пушком. По бокам, над ушами и сзади свисали длинные сальные пряди.
— Что творит этот русский! — воскликнул дежурный, призывая Реваза в свидетели.
Реваз кивнул и посмотрел на мойку — долго ли еще собирается возиться этот Реджи? Бой уже закончен, Пейтона усадили на стул и доктор светит ему фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков на свет. Через несколько минут состоится объявление
победителя, а там уж совсем недолго ждать того момента, когда боксер, усатый доктор и Белов с его тощей подружкой выйдут из «Мэдисон Сквер Гарден» и усядутся в лимузин, начиненный взрывчаткой. В этот момент лимузин босса должен стоять рядом — Роман Остапович желает лично присутствовать при фейерверке.
— Надо было поставить на него хотя бы десятку, — сказал толстяк, поднимая бейсболку и снова водружая ее — на лысину — Но кто же знал, что все будет именно так?
Реваз вспомнил конфуз Буцаева двухмесячной давности. «Кто ж знал?» Никто. Всегда возникает ка-кой-то непредвиденный, неучтенный заранее фактор. В прошлый раз таким фактором стало упрямство Степанцова, а потом невесть откуда взявшийся Белов. Но уж в этот раз все пройдет, как надо, по плану,
потому что все схвачено! Колокольчик над дверью зазвенел, и вошел недовольный Реджи.
— Готово, мистер! со злостью сказал он, вытирая руки тряпкой. — Из-за вас я пропустил самое интересное, — добавил он, ткнул пальцем в телевизор. — Я сделал вполне понятный жест — сложил большой, указательный и средний пальцы в щепоть и потер ими друг об друга.
Реваз усмехнулся. Он расплатился с дежурным и не стал брать сдачу — сдвинул два бакса и мелочь по стойке в сторону Реджи. Тот сделал кислую мину и сказал, что, наверное, бой за звание чемпиона мира побольше стоит, однако деньги взял и сунул в карман синего комбинезона. Реваз вышел из
магазинчика на улицу и с удовольствием вдохнул; прохладный, с примесью бензина, воздух. Лимузин, чистый и сухой, стоял перед выездом из мойки.
Реваз сел за руль и внезапно почувствовал что-то не то. Вроде все было, как обычно, и вместе с тем — не совсем. Что-то…
«Запах!» осенило его. Он был слишком слабым. Реваз оглянулся — хрустальный флакон с лавандовым маслом стоял на месте. Он повернул колпачок, открывая флакон: босс любит, когда пахнет сильно.
Реваз завел двигатель, включил фары и поехал назад, к «Мэдисон Сквер Гардену». На экране телевизора рефери взял Степанкова за руку и поднял ее вверх.
Белов давно забыл, когда плакал последний раз, кажется, на похоронах Коса, Фила и Пчелы. Сама жизнь отучила его от сантиментов, он и не думал, что в этом мире осталось что-нибудь, способное вызвать у него слезы, но все же это произошло…
Российский триколор, висевший рядом с американским флагом, начал медленно подниматься вверх, под самый потолок. Раздались торжественные звуки
гимна. Весь зал встал, выказывая уважение мужеству бойца, который сегодня оказался сильнее, и стране, которую он представляет. Белов замер на ринге рядом со Степанцовым. Он скосил глаза на Ватсона — густые усы доктора дрожали. Саша знал, что он чувствует. То же самое, что и все они — гордость за свою Родину, за Россию.
Перед глазами одна за другой вставали картины долгого и тяжелого пути, который им пришлось пройти, прежде чем настал долгожданный миг триумфа. И почему-то… глаза защипало, а сердце забилось сильнее от радости. Белов запрокинул голову, но одна слеза все-таки скатилась из уголка глаза, оставляя блестящую дорожку на щеке, и упала на красный настил ринга. Хорошо, что этого никто не видел. Когда гимн отзвучал и микрофонами репортеры, протискиваясь между канатами, полезли на ринг, Белов шепнул боксеру:
— Пора!
Сергей дал на многочисленные вопросы один, зато полностью исчерпывающий ответ:
— Вы сами все видели. Мне нечего добавить.
Он взял чемпионский пояс и повесил его на плечо. Повернулся и поклонился на все четыре стороны. Затем подошел к сидевшему в своем углу Пейтону и поблагодарил его за честную игру. Менеджеры экс-чемпиона мира тут же подскочили к Белову с предложениями о реванше, но он сказал, что не готов сейчас обсуждать эти вопросы. Он схватил халат Сергея, полотенце с олимпийским Мишкой и, нырнув под канаты, ловко спрыгнул с ринга.
Боксер и Ватсон спустились вслед за ним, и они быстро пошли по коридору образованному охранниками в бушующей толпе. Немного не доходя до раздевалки, Саша вдруг свернул в сторону и знаком приказал остальным следовать за ним.
— Надо выбираться отсюда, — пояснил он, накидывая на плечи Степанцова красный шелковый халат,
— К чему такая спешка? — поинтересовался Степанцов…
— У меня такое ощущение, — Белов помедлил, — что нам предстоит еще один раунд. И, может быть, самый тяжелый.

XLII

На площадке перед главным входом народу было немного. Зеваки еще не успели переместиться из зала на улицу. Белов, все еще с полотенцем в руке, Степанцов в красном халате и Ватсон с чемоданчиком в руке проскочили между рядами секьюрити и подбежали к лимузину. У машины их ждала Лайза. Шмидт прикрывал отход. Он проследил, чтобы все сели, и прыгнул за руль, отметив, как заметался у борта второго лимузина лысый коротышка, водитель Буцаева.
В объемистом чреве беловского девятиметрового «Кадиллака» уже сидел промокший до нитки Злобин.
Саша посмотрел на него с удивлением и бросил ему полотенце Сергёя:
— На, оботрись, что с тобой случилось? Ты что, в заливе искупался?
— Да так, — сказал тот, вытирая мокрую голову, — машину мыл. Керхерком.
— Хорошо что керхерком, — пошутил Белов, — а не чем-нибудь в рифму. А зачем мыл-то?
Шмидт опустил перегородку, отделявшую передние сиденья от салона, и крикнул:
— Некогда объяснять! Держитесь крепче, взлетаем! — и лимузин, распоров темноту яркими лучами фар, рванул вперед.
Белов обернулся. Позади них Буцаев, Гога и Хасан торопливо грузились в свой лимузин. Роман Остапович размахивал руками и ругался, судя по его виду, не выбирая выражений. Лайза тоже видела это. Губы у нее задрожали, она зябко передернула плечами, и тихо сказала Саше:
— Этот человек в белой шляпе… Я знала, что он не остановится…
— Точно, сам не остановится, если ему не помочь из гуманных соображений, — согласился Шмидт и добавил уже другим тоном: — Осторожно!
Он заложил резкий вираж, пустив почти четырехтонную машину в занос. Сказалась выучка спецназовца: Шмидт умел водить все, что движется, начиная от газонокосилки и заканчивая боевым вертолетом. При прочих равных условиях — а ведь лимузины были похожи, как две капли воды, — у Буцаева не было никаких шансов догнать Белова.
Реваз среагировал с опозданием: их лимузин, визжа покрышками, проскочил нужный поворот. Пришлось останавливаться и сдавать назад.
За это время Шмидт, пробившись сквозь решетку бруклинских улиц, выехал на набережную Потомака и уже подъезжал к Бруклинскому мосту.
— Слушайте, что вообще происходит? — спросил окончательно сбитый с толку Ватсон.
— По-моему, нас элементарно хотят мочкануть, — жизнерадостно ответил слегка подсохший Витек и хлопнул сидевшего напротив него на заднем сиденье боксера по колену.
Сергей поправил накинутый на голое тело красный халат с надписью Russia. Четыре шрама на груди боксера снова побелели и стали почти невидимыми. По его лицу блуждала счастливая улыбка. Казалось, переплет, в который они попали, его мало волнует. Чемпионский пояс он держал на коленях.
Ватсона, наоборот, била нервная дрожь. Он заявил, что ему надо срочно выпить, и открыл мини-бар, вделанный в боковую стенку лимузина. В нем зажегся свет, и на подносе выехали хрустальные стаканчики. Доктор взял было один, но в этот момент Шмидт заложил очередной крутой вираж; стаканчик упал на пол и закатился под сиденья.
— Ладно, потом выпью, — пробормотал Ватсон и закрыл бар.
— Например, на собственных поминках, — уточнил Витек и, увидев изменившееся лицо Лайзы, сконфуженно извинился: — Пардон, это я опять удачно пошутил.
Белова вдруг сдержанно рассмеялся, а потом, заметив недоумение в глазах друзей, сказал:
— По крайней мере, я уверен в одном: при любом раскладе мы обязательно попадем во все сводки новостей.
— Честно говоря, я не настолько тщеславен, — ; заметил Ватсон. — И вообще…
«Он не успел договорить. Раздался звонок радиотелефона, вмонтированного в стену лимузина. Все замолчали. В наступившей тишине хорошо было слышно, как глухо работает подвеска мчавшейся на полной скорости машины. За темными тонированными стеклами мелькали городские огни. Звонок повторился, потом еще и еще раз. Белов взял трубку…
Буцаев уже понял, что лимузин Белова им не догнать. С каждой минутой тот уходил, отрывался все больше и вскоре мог оказаться вне зоны действия пульта дистанционного управления. Медлить было нельзя. Роман Остапович снял трубку радиотелефона. Ему ответил Белов. Буцаева неприятно поразило то обстоятельство, что голос у его врага был самый обычный, ни следа, ни намека на волнение или страх в нем не было. «Ничего, посмотрим, как ты у меня запоешь через минуту», — подумал Роман Остапович.
— Александр Николаевич? — вкрадчиво начал он. — Что же вы убегаете, любезный?
— Это вам только кажется, — ответил Белов. — Просто не могу без быстрой езды, бессмысленной и беспощадной. Это ведь у нас национальная русская болезнь.
— Ах, ты поклонник быстрой езды! — язвительно произнес Буцаев, переходя на ты. — Насмотрелся я на таких ездоков. На словах вы все герои, а как доходит до дела, сразу в кусты. Жаль. Сначала я думал, что ты достойный противник, а оказалось так себе, слабачок. Отказался от водителя…
Решил, что я киллера подошлю? Напрасно. Буцаев так грубо не работает. У меня другие методы, более интеллигентные. Ты ведь меня боишься?
— Я похож на человека, который кого-то боится? — совершено искренне удивился Белов.
Буцаев жестом велел Ревазу остановиться. Второй лимузин тем временем подъезжал к Бруклинскому мосту. Роман Остапович нажал на кнопку электропривода: в крыше открылся люк. Буцаев встал и высунулся из него почти по пояс — не пропускать же такое зрелище. Он достал из нагрудного кармана пиджака пульт, вытащил из него антенну.
— Хотел бы я в этот, момент видеть твое лицо, — мечтательно сказал он в трубку.
— Лицо как лицо, — беззаботно отозвался невидимый Белов. — Самое обыкновенное.
— Да? А если я скажу, что машина, в которой ты едешь, нашпигована взрывчаткой? И через секунду я отправлю тебя в твой последний полет.
Словно в доказательство, своих слов он откинул пластиковый колпачок блокировки на пульте дистанционного взрывателя и положил большой палец на красную кнопку. Лимузин Белова быстро удалялся. Гога не выдержал и потянул Буцаева за рукав:
— Давайте, босс! Уйдут ведь! Уйдут! Не видно будет.
— Хочешь что-нибудь сказать напоследок? — спросил Буцаев.
— Напоследок? — задумался Белов. — Да, пожалуй, что и ничего. А, нет, знаешь, тут сильно воняет лавандой, а у меня на этот запах аллергия…
«Лавандой? — мелькнуло в голове у Буцаева. — Откуда там могла взяться лаванда?»
Но было поздно — он уже надавил на красную кнопку В его «Кадиллаке» вспыхнул огненный шар. Мгновенно раздувшись, он почти разорвал машину пополам.
Оглушительный взрыв потряс набережную. Из того места, где был открытый люк, к ночному небу взвился ослепительно-оранжевый язык пламени…
Шмидт сбавил скорость, притерся к парапету и затормозил. Все пассажиры лимузина, не отрываясь, как завороженные, смотрели на медленно оседавший столб огня и дыма,
— Чуяло мое сердце, что здесь что-то не так, — Белов вытер мгновенно выступивший на лбу пот и повесил трубку: говорить было больше не с кем. — Так мачо не блефовал? — спросил он у Шмидта.
— Ну что ты, Саша! — с осуждением в голосе сказал тот, — разве такими вещами шутят?
— И ты меня не предупредил? — продолжал наседать на него Белов. — Какого черта?
— А ты разве спрашивал? Да потом, я и сам не знал наверняка. Так, на всякий пожарный подстраховался. Береженого бог бережет. Потрошить лимузин на предмет заминирования не было времени, а на вид они ничем не отличались. Вот я и решил сделать рокировочку по-ельцински.
— Хорош гусь! — негодовал Белов. — Нет, пожалуй, с тобой я раньше времени поседею.
— Доверяйте профессионалам! — Шмидт широко улыбнулся и не удержался от того, чтобы похвастаться. — Спецназ он и в Америке спецназ! Правда, Витек весь вымок, когда менял номера на этих чертовых лимузинах, но со своей задачей справился отлично! А лаванда? Это уже я догадался.
— Нет, раз уж мы остались живы, за это надо выпить, — произнес Ватсон и снова полез в мини-бар. — Витек, ты, вроде, уже подсох, горло не хочешь промочить?
— Наливай, док, но по первой пьем, не чокаясь! — воскликнул Злобин. — Да, товарищ Буцаев вылетел с треском. Как говорится, легок на поминках…
— Смотрите! — Лайза вытянула руку в сторону набережной. — Что это там летает? Такое круглое?
Белов пригляделся. Сверху по спирали, то планируя, то кувыркаясь, опускался на землю какой-то предмет, хорошо заметный на фоне темного неба; Он действительно был круглый и походил на очень большой капустный лист.
— Шляпа… — догадался Саша. — Дурацкая белая шляпа.
Теперь можно было никуда не торопиться. В мини-баре оказалось отличное виски двенадцатилетней выдержки. Они ехали в гостиницу, смакуя благородный напиток. На душе у всех было легко и покойно, как бывает только у победителей, которым пришлось заплатить за свою победу немалую цену. И только Шмидт переживал, что дегустация проходит без него: он был за рулем.

Эпилог

Через два дня они все вместе возвращались домой, в Россию. Двигатели авиалайнера ровно гудели, внизу сверкал голубым серебром Атлантический океан.
Степанцов сосредоточенно смотрел в спинку кресла перед собой, но не видел ее. Он думал о том, что он скажет своим пацанам, когда вернется. Ему хотелось произнести замечательную речь, такую, чтобы она навсегда запала им в душу. Сергей прикидывал различные варианты, репетировал про себя и в итоге остановился на самом коротком и емком тексте: «Ребята! — Ничего не бойтесь. Никогда ж ничего. И самое главное — во всем идите до конца».
Боксер прижал руку к карману на сердце, где у него лежало ожерелье из медвежьих когтей…
Шмидт, Витек и Ватсон писали пулю по десять рублей за вист. Ватсону отчаянно не везло; он с тоской глядел на свою огромную «гору» и мысленно прикидывал проигрыш. Но, как настоящий психоаналитик, тут же нашел в случившемся положительный момент и тешил себя мыслью, что мог потерять в Нью-Йорке гораздо больше, чем пару тысяч рублей. Например — жизнь! В этом свете проигрыш в карты представал, как вполне приемлемая плата за спасение. Он завидовал Шмидту и Витьку: эти вожаки шутили и смеялись, как будто ничего не произошло. Они уже забыли о том, что не далее как позавчера отправили на тот свет четырех американских минеров. Но, с другой стороны, это ведь была война!
Белов сидел у окна, а Лайза дремала, положив ему голову на плечо. Он размышлял о том, куда завтра может занести его судьба. В том, что она снова выкинет какой-нибудь кунштюк, сомневаться не приходилось. От размышлений его оторвал виброзвонок мобильного. Лайза проснулась, помассировала лицо ладонями, поправила прическу. Белов поднес трубку к виску и сразу узнал голос Зорина.
— Рад приветствовать, Александр Николаевич, — сказал тот неестественно бодрым голосом. — Жив еще, не помер?
— А что мне сделается, Виктор Петрович? Вашими молитвами… — в голове у Белова вдруг сработал невидимый переключатель, и все встало на свои места: — «Феррари» ваша работа! — сказал он утвердительным тоном.
— Неважно. Я слышал, ты выдвигаешь свою кандидатуру на пост губернатора Камчатки? Так вот, по старой дружбе настоятельно не рекомендую. В следующий раз машина действительно может взорваться. Взлететь на воздух не боишься? Бум, и exitus letalis, как говорили римляне!
Белов внутренне рассмеялся. И что они в один голос взялись его пугать тем же самым? Только в полете живет самолет!
— Я сейчас как раз лечу по воздуху, — сказал он и посмотрел в иллюминатор: ровная, как свежевспаханное поле, сине-зеленая поверхность океана была покрыта мелкой, поблескивающей в лучах солнца рябью, — и ловлю от этого кайф…"